Примечания к разделу 1 :: vuzlib.su

Примечания к разделу 1 :: vuzlib.su

30
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Примечания к разделу 1

.

Примечания к разделу 1

1 Нужно сказать, что подобные споры вызывают весьма
настороженное отношение к философии со стороны многих людей и прежде всего
представителен точного научного знания. И это неудивительно, если учесть, что в
сфере физики, химии или биологии ученые способны получать самые ценные
результаты, не изнуряя себя бесконечными дебатами о сути своего призвания.
Такие вопросы не входят в необходимый «лаборатор­ный минимум» научного
мышления, которое удовлетворяется интуитивно ясным. закрепленным традицией
пониманием своих задач.

Неудивительно, что у людей, привыкших «заниматься делом», а
не бесконечными спорами о том, в чем это дело должно состоять, возникает
скептическое отношение ко всем, кто не руководствуется этим правилом. Как же
так: философы претендуют на статус интеллектуальной элиты, «учителей
человечества» и при этом не способны определить круг собственных проблем,
договориться о том, кого следует, а кого не следует считать настоящим
философом? Не означает ли это, что под личиной мудрецов скрываются любители
претенциозного пустословия, выспренность или непонятность которого лишь
маскируют отсутствие подлинного предмета исследования?

Вынося подобный приговор, многие критики философии
усматривают в спорах о ее предназначении неустранимый «нарциссизм» философов,
их самовлюбленность, презрительное отношение к «непосвященным», о котором
свидетельствует уже древний символ философии — изображение медведя, сосущего
собственную лапу.

Другие противники полагают, что гамлетовский комплекс
«самокопания», прису­щий философии, есть результат неуклонной деградации,
вызванной не субъективными, а вполне объективными причинами. Бесконечная
полемика о своем предназначении, о том. чем следует заниматься философу,—это
единственное утешение для людей, которых разделение научного труда оставило без
собственного «куска хлеба». Именно такова, полагают критики, судьба философии,
которая в античные времена соединяла в себе все известные науки, а в наше время
напоминает короля Лира, раздавшего все свое имущество повзрослевшим дочерям и
оставившего себе лишь горькие сетования на судьбу и воспоминания о своем былом
величии.

Ниже мы постараемся убедить читателя в беспочвенности таких
обвинений, показать, что споры философов о сути своего занятия отнюдь не
свидетельствуют априори о его ненужности или ущербности.

2 Такова, к примеру, позиция В. Виндельбанда, считавшего,
что «попытки выразить это пестрое многообразие в одной простой формуле и
подвести всю эту неопределенную массу явлений под единое понятие была бы делом
совершенно безнадежным. Правда, эти попытки предпринимались не раз, в
особенности историками философии, они старались достигнуть чисто формального
определения, которое … было бы в состоянии охватить все, что когда-либо
называлось философией. Но будет ли при этом философия названа жизненной
мудростью, или наукой о принципах, или учением об абсолютном, или самопознанием
человеческого духа, или еще как-нибудь, всегда определение ока­жется либо
слишком широким, либо слишком узким, всегда именно в истории найдутся учения,
которые носят название философии и все же не подходят под тот или иной из
установленных формальных признаках этого понятия» {Виндельбанд В. Прелюдии.
Философские статьи и речи. СПб., 1904. С. 2).

3 Эта традиция опирается, в частности, на авторитет Гегеля,
который, опираясь на знания своей эпохи, утверждал: «История философии
показывает… что кажущиеся различными философские учения представляют собой
лишь одну философию на различных ступенях ее развития…» (Гегель. Энциклопедия
философских наук. Т. I- М. 1974. С. 99).

4 В весьма радикальной форме такая точка зрения
высказывается, в частности, П. Фейерабендом, полагающим, что «наука гораздо
ближе к мифу, чем готова допустить философия науки. Это одна из многих форм
мышления, разработанных людьми, и не обязательно самая лучшая. Она ослепляет
только тех, кто уже принял решение в пользу определенной идеологии или вообше
не задумывается о преимуществах и ограничениях науки. Поскольку принятие или
непринятие той или иной идеологии следует предостав­лять самому индивиду,
постольку отсюда следует, что отделение государства от церкви должно быть
дополнено отделением государства от науки — этого наиболее современ­ного,
наиболее агрессивного и наиболее догматического религиозного института. Такое
отделение — наш единственный шанс достичь того гуманизма, на который мы
способны, но которого никогда не достигали» (Фейчерабенд П. Против
методологического принуж­дения. // Фейерабенд П. Избранные труды по методологии
науки. М., 1986. С. 450).

5 Конечно, такое отображение отнюдь не является пассивным
зеркальным отра­жением действительности и предполагает создание и
преобразование идеальных объектов (знаний), отсутствующих в ней. Однако
творческая свобода субъекта познания — в отличие от субъекта художественного
творчества и прочих форм духовного проектиро­вания — ограничена задачами
реконструкции «того, что есть», создания идеальных моделей, воспроизводящих
свойства и состояния объектов, существующих реально.

Очевидно также, что такое отображение действительности и ее
проективное конструирование взаимопересекаются в своем содержании. Так,
гносеологическая дея­тельность использует как средство достижения своих целей
духовное конструирование (будь то создание идеальных объектов, не существующих
реально, или прогностических моделей будущего состояния реальных вещей и
процессов). Аналогичным образом деятельность общественного воображения включает
в себя определенные формы позна­ния действительности, но вовсе не сводится к
нему. Именно так обстоит дело с искусством, собственная цель которого —
создание и переживание прекрасного, удов­летворяющее, прежде всего,
эстетические потребности человека, обладающие субстанци­альной
самостоятельностью, не сводимые к его гносеологическим потребностям.

6 Виндельбанд П. Прелюдии. СПб., 1904. С, 320,

7 Однако при любом понимании научности обществознания она
связывается большинством философов со способностью фиксировать некую
фактическую данность, регистрируемую познающим сознанием, моделируемую, но не
создаваемую им. Именно это обстоятельство имел в виду Э. Дюркгейм, когда
интерпретировал факты обществознания как «вещи», т. е. все то, «что дано,
представлено или, точнее, навязано наблю­дению. Рассуждать о явлениях как о
вещах —значит рассуждать о них как о данных, составляющих отправной пункт
науки. Социальные явления бесспорно обладают этим признаком. Нам дана не идея,
создаваемая людьми о стоимости, — она не доступна наблюдению, — а стоимости,
реально обмениваемые в сфере экономических отношений. Нам дано не то или иное
представление о нравственном идеале, а совокупность правил, действительно
определяющих поведение. Нам дано не понятие о пользе или о богатстве, а
экономическая организация во всей ее полноте» {Дюркгейм Э. Метод социологии.
М., 1990. С. 432).

8 Сорокин П.А. Система социологии. Т. 1. С. IX.

9 Предварительно мы можем сказать, что различение
генерализирующих и инди­видуализирующих наук, предложенное представителями
баденской школы неокантиан­ства, проводилось ими далеко не так строго, как это
представляется некоторым современным исследователям. Достаточно сказать, что Г.
Риккерт вовсе не считал, что идеографический метод является специфицирующим признаком
наук о культуре, отсут­ствующим в сфере наук о природе. Риккерт не колеблясь
признавал существование общественных и гуманитарных наук, для которых
выдерживаются все свойства и признаки генерализирующих наук о природе. К числу
последних он относил и полити­ческую экономию, и академическую психологию, и
даже особую науку о «принципах истории» (совпадающую по своим целям с
социальной философией и обшей социоло­гией).

Фактически индивидуализирующей наукой в системе
гуманитарного познания оказывалась одна историография, которая, на первый
взгляд, радикально отлична от естествознания как по целям своего исследования
(осмысление отдельных событий, а не происк универсальных законов социального
поведения), так и по средствам их Достижения (предполагающим герменевтическую
интроспекцию в индивидуальные мо­тивы исторического поведения).

Ниже мы постараемся показать, что этих признаков
исторического познания недостаточно для разрушения единой модели научного
знания, основанной на генера­лизации единичного. Достаточно сказать, что
индивидуализация как цель научного познания может быть присуща и наукам о
природе (к примеру, астрономии, интересу­ющейся не законами механики вообще, а
конкретным поведением конкретных небесных тел). С другой стороны, методы
исторического познания не сводятся к индивидуализи­рующей интроспекции. Не
следует забывать, что профессия историка обязывает его, по словам Ю. Хабермаса,
«схватывать уникальное, то есть неповторимый смысл историче­ских событий, в
общих выражениях, ориентированных на повторяемое в явлениях» (см.: Habermas J.
On the Logic of the Social Sciences. L, 1971. P. 4). Соответственно,
генерализирующее мышление необходимо историкам как минимум в качестве средства
«для изображения и связывания объектов культуры между собой» (Там. же). К этому
мы добавим цель исторического познания, каковой считаем объяснение
исторического поведения путем генерализации-соотнесения его с общезначимыми
ценностями и нормами поведения людей.

10 Во избежание путаницы заметим, что термин «рефлективное» мы
связываем со способностью отображать наличное бытие, а не с «рефлексией» как
самореференцией познающего субъекта (глагол to reflect берется в данном случае
в значении «отражать», а не «размышлять»).

11 Естественно, мир в подобном ракурсе познания включает в
себя не только внешние человеку природные реалии, но и «устройство» самого
человека — в той мере, в какой его телесная, душевная, социальная организация
не зависит от наших желаний, дана нам принудительно как фактическая данность,
изучаемая генетикой, физиологией, психологией, социологией и прочими вполне
научными дисциплинами.

12 Во избежание путаницы следует заранее указать на двоякое
значение термина «ценность». В одном из них эта категория характеризует
объективную значимость предметов человеческой деятельности в их соотнесенности
с потребностями людей (т.н. предметные ценности). В этом смысле ценность
выступает как свойство явлений окружающего нас мира воздействовать на наши
нужды в диапазоне «полезное — вредное — безразличное».

Во втором своем значении интересующий нас термин означает
ценности челове­ческого сознания, т. е. систему идеальных интенций (установок и
предпочтений), выступающих как предписания человеческого поведения, взятого в
«модальности дол­женствования». Именно это второе значение используется нами
при обсуждении проблем соотношения ценностного и рефлективного познания.

13 Вебер М. Смысл «свободы от оценки» в социологической и
экономической науке // Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 559.

14 Как это происходит, к примеру, в случае с эстетическими
потребностями — все люди стремятся к наслаждению прекрасным в его телесной или
предметной формах. однако по-разному понимают красоту. Формально общая цель
получает принципиально разное содержание в случае с эстетом, влюбленным в музыку
Стравинского, и дикарем, эстетические пристрастия которого не поднимаются выше
желания обладать привлека­тельной с его точки зрения женщиной.

15 Ниже будет показано, что верификация целей возможна лишь
в том случае, если они выступают как промежуточные операциональные средства
достижения иных более общих целей. Так, человек, поставивший перед собой цель
сократить потребление мучного и увеличить физическую активность, может быть
уверен в том, что эта цель адекватна конечной цели похудения, является истинным
средством ее достижения. Цель похудения может быть верифицирована относительно
желаний человека улучшить свой внешний облик (учитывая существующий в обществе
стандарт красоты) и состояние здоровья, на которое избыточный вес влияет самым
непосредственным образом. Восходя таким образом по лестнице человеческих целей,
мы вскоре упираемся в конечные цели существования, относительно которых
невозможен верифицируемый вопрос «зачем?». Такие цели имеют субстанциональный,
а не функциональный характер, то есть не могут быть соотнесены с некоей
внешней, объективной по своему содержанию задачей.

16 Такоза была, в частности, позиция М. Вебера,
критиковавшего идею универ­сальных человеческих ценностей, которую отстаивали
Виндельбанд и Риккерт, и огра­ничивавшего обшезначимость ценностных ориентации
«интересами отдельных эпох» человеческой истории. «Утверждение… о растущем
конвенциональном сближении всех вероисповеданий и людей в основных вопросах
практических оценок, — писал Вебер, — резко противоречит моему впечатлению»
(Вебер М. Смысл «свободы от оценки» в социологической и экономической науке. С.
559). Подробно проблема общечеловеческих ценностей будет рассмотрена в
заключительной философско-исторической части нашей работы.

17 В отличие от других форм суицидального поведения, которые
могут иметь общественное оправдание. «То, что офицер предпочел погибнуть,
взорвав окоп, тоже ведь можно считать совершенно бессмысленным, если исходить
из результатов этого действия. Однако совсем не безразлично, существует ли
такой этос, который позволяет жертвовать собой, не заботясь о пользе» (Вебер М.
Смысл «свободы от оценки» в социологической и экономической науке. С. 573).

18 Примером подобного подхода могут служить взгляды
интереснейшего русского мыслителя С.Л. Франка, который весьма своеобразно
критиковал «кантианское умона­строение», противопоставляющее «этику онтологии,
познание того, что должно быть. познанию того, что есть» (Франк С.Л. Духовные
основы общества. С. 255).

С одной стороны, Франк прекрасно понимал всю бессмысленность
попыток отдельных людей, политических партий и даже целых поколений
абсолютизировать свои вкусы и предпочтения, те представления о должном и
недолжном, добре и зле, которые навеяны конкретными и преходящими условиями
исторического бытия. Франк открыто иронизировал над «незаконным самомнением»
современных ему идеологов (и, прежде всего, социалистов), самочинно созидающих
«истинный идеал», стремящихся навязать его другим как непреложную и абсолютную
истину, представить свои духовные приори­теты как «центральное,
основополагающее и насущное начало нормальной обществен­ной жизни вообще».
«Ведь человек и общество, — утверждает Франк, — существуют не с сегодняшнего
дня; историческая действительность, формы, в которых человек жил во все
прошедшие века и эпохи, суть выражения и воплощения того же общего человеку во
все времена стремления к идеалу, к добру. Откуда же я знаю и какое право имею
верить, что я умнее и лучше всех прежде живших людей, какое основание я имею
пренебрегать их верой, воплотившейся в их опыте»? (Там же. С. 256).

Попытки облечь конкретные «страсти и домогательства» в
философскую форму, целостное общественное миросозерцание Франк считает далекими
от подлинно научного познания. «Несмотря на внешний философский или научный
облик произведений такого рода, они, как всякое чистое исповедание веры,
выражение непосредственного требо­вания или запроса человеческого духа, стоят
вне сферы объективного познания; в них выражена не мысль, а воля, действенный
призыв к новой, утверждаемой человеческой волей ценности. Литература такого
рода при всей ее очевидной законности и естествен­ности, есть, в сущности, не
«философия», а публицистика» (Там же. С. 254).

Казалось бы, франк вполне согласен с Кантом и отличает поиск
истины от субъективных взглядов на благое, доброе и должное. Однако это
согласие отнюдь не безоговорочно. Выясняется, что с позиций Франка «кантианское
возражение, что сущее… не может служить основанием для должного, верно только
в отношении эмпирической реальности, но неверно в отношении онтологически-сущего»
(Там же. С. 257).

Это означает, что суждения о должном, согласно Франку,
субъективны лишь в том случае, если исходят из повседневных человеческих
представлений; однако они могут приобретать высший объективный смысл, если
учитывают нравственную суть истории и человека, определенную высшей волей Бога.

Глубокая религиозность российского мыслителя заставляет его
верить в сущест­вование истинного и абсолютного Добра, которое представлено
божественным началом человеческой истории и скрыто от любителей поверхностного
морализирования. «Добро, — полагает Франк, — не есть только «идеал»,
устанавливаемый человеческой волей, иначе оно оставалось бы произвольным;
добро, как таковое, не есть только «должное», требование — таким оно выступает
лишь в отношении несовершенной человеческой воли… Только если добро есть
момент абсолютного бытия, если в нравст­венном требовании мы сознаем голос,
исходящий из глубин бытия и онтологически обоснованный, его осуществление
приобретает для нас разумный смысл (Там же. С. 256—257).

Именно такой подход позволяет Франку включать в проблематику
социальной философии суждения о смыслах бытия, в которых «общественный идеал»
не просто декретируется и требуется, а философски обосновывается и выводится из
общего философского мировоззрения, либо из анализа природы общества и человека»
(Там же. С. 254).

Нужно заметить, что прямая апелляция к религии как способ
«онтологизации» ценностных приоритетов, их абсолютизации, снимающей различие
между Добром и Истиной, не принимался и не принимается большинством ученых—в
том числе и верующими людьми, стремящимися тем не менее (как это делал, к
примеру. П.А. Сорокин) сохранить «естественный водораздел» между научным и
религиозным сознанием (по принципу «кесарю — кесарево. Богу — Божье»). И религия,
и наука, справедливо полагал Сорокин, сохраняют свою аутентичность, свою роль
краеугольных оснований человеческой культуры до тех пор, пока каждая из них
решает собственные проблемы, не пытаясь подменять друг друга—используя
религиозную интуицию как аргумент в научном споре и наоборот-

19 Можно без всякого сомнения установить, — писал в этой
связи М. Вебер, — что при вынесении оценок в области практической политики.. в
той мере, в какой речь идет о том, чтобы вывести из них директивы для
практически ценных действий, эмпирическая наука может своими средствами
определить только следующее: I) необ­ходимые для этого средства, 2) неизбежные
побочные результаты предпринятых действий и 3) обусловленную этим конкуренцию
между возможными различными оценками и их практические следствия. Средствами
философских наук можно, помимо этого, выявить «смысл» таких оценок, то есть их
конечную смысловую структуру и их смысловые следствия, другими словами, указать
на их место в ряду всех возможных «последних» ценностей и провести границы в
сфере их смысловой значимости» (Вебер М. Смысл «свободы от оценки» в
социологической и экономической науке. С. 568). Все остальное, по Веберу, лежит
за пределами возможностей научного знания. «Даже ответы на такие, казалось бы,
простые вопросы, как. например, в какой степени цель оправдывает неизбежные для
ее достижения средства, или до какого предела следует мириться с побочными
результатами наших действий, возникающими независимо от нашего жела­ния. или
как устранить конфликты в преднамеренных или неизбежных целях, сталкивающихся
при их конкретной реализации,—все это дело выбора или компромис­са. Нет никаких
научных (рациональных или эмпирических) методов, которые могут дать нам решение
проблем такого рода и менее всего может претендовать на то, чтобы избавить
человека от подобного выбора, наша строго эмпирическая наука, и поэтому ей не
следует создавать видимость того, будто это в ее власти» (С. 566—567).

20 Конечно, различая истины и ценности, мы не считаем, что
они существуют в «параллельных измерениях», никакие влияя друг на друга.
Научные знания, несомненно, влияют на ценностный выбор человека (простейшим
примером является медицинская пропаганда, побуждающая нас к отказу от курения,
алкоголя и иных излишеств, чреватых, как доказала наука, прямым ущербом для
здоровья).

Значительно более сильным, однако, является воздействие
ценностных предпоч­тений на истины, вернее, на сам процесс их поиска. Если бы
дело обстояло иначе, то история человеческой мысли не была бы столь драматична.
В ней не нашлось бы места подвигу Джордано Бруно, в ней не оказалось бы
августовской 1948 г. сессии ВАСХНИЛ и прочих ситуаций, в которых человеческие
представления о должном, полезном, прогрессивном, пристойном и пр. бесцеремонно
вмешивались в искание истины.

В этом плане различение ценностных и истинностных суждений
является не только профессиональной, но и гражданской обязанностью философов,
поскольку смешение аксиологического и гносеологического чревато не только
концептуальными, но и чисто социальными неприятностями для человечества.

К каким следствиям может привести беспардонная интервенция
ценностных суждений в науку, мы можем видеть на примере доктрины К. Маркса,
вызывающей ныне резкое и тотальное отрицание со стороны как большинства
российских ученых, так и «гражданского общества» в целом. Ссылаться на Маркса в
кругах российской интеллигенции ныне стало почти неприличным — его третируют не
только как лжеу-ченогэ, но и как аморальную личность, которая создала
антигуманную доктрину, превратившую живых людей в некое «воспроизводимое
природное сырье», кирпичики для построения «светлого будущего». Отвергая
антигуманные попытки насильственно осчастливить человечество, сам пафос
«коммунистического строительства», критики отвергают вместе с ними все
философско-социологические построения Маркса, рас­сматривая их как внешнее
обрамление идеологии, ее строительные леса, не имеющие самостоятельного
научного значения.

Иной подход к Марксу демонстрируют наши западные коллеги, не
пострадавшие от марксизма как руководства к практическому революционному
действию. Они считают его социально-философскую и общесоциологическую теорию
вполне состоятельными, признают Маркса (как это делает, к примеру, Чарльз Райт
Миллс) одним из наиболее проницательных исследователей общества, выдвинутых цивилизацией»,
работы которого являются необходимым инструментом «для любого
квалифицированного социолога».

Не столь радикально оценивается и идеологическая доктрина
Маркса — собст­венно марксизм (естественно, в его «аутентичной», европейской
форме, отличной от отечественного большевизма, соединившего в себе «Маркса со
Стенькой Разиным»). Она рассматривается как вариант эсхатологической идеологии
активизма, основанной на эгалитаризме (настолько радикальном, что в жертву
равенству приносятся ценности человеческой свободы). При всей несозвучности
этой доктрины современным реалиям европейской жизни, никто не исключает, что
при радикальном изменении обстоятельств она (в полном соответствии с
сорокинским законом духовных флуктуаций — об этом ниже) может вернуться в
массовое сознание, в том числе и в сознание интеллигенции, многие видные
представители которой еще не так давно поклонялись Марксу не только в России,
но и на Западе.

И, тем не менее, марксизм ответствен за преступления,
совершенные из «лучших побуждений» — желания построить «царство свободы» взамен
не слишком счастливой «предыстории» человечества. Мы убеждены, что не в
последнюю очередь это стало возможным благодаря принципиальному нежеланию
марксистов различать аксиологи-ческое и научное, убежденности в естественной
слитности этих начал.

В результате их соединения вполне оригинальная научная
теория оказалась напичканной идеологемами, существенно исказившими решение
сложнейших социаль­ных проблем структурной, функциональной и динамической
организации общества. С другой стороны, идеология возомнила себя
объективно-истинной наукой, знающей подлинные цели человеческой истории и
потому имеющей право принуждать «глупых или злонамеренных» людей, не понимающих
или не принимающих «историческую необходимость». Результат известен  —
идеология стала «материальной силой», превра­тилась в чудовище, корежащее не
только человеческие истины, но и саму человеческую жизнь, проникающую в такие
ее закоулки, которые, казалось бы, никак не связаны с борьбой ценностных
ориентации (превратив невинную кибернетику в «продажную девку империализма»,
исковеркав языкознание, сделав предметом государственных забот интимные
подробности жизни мухи-дрозофилы).

21 Характерно, что даже это, казалось бы, самоочевидное
утверждение вызывает несогласие со стороны некоторых философов, которые —
подобно К. Ясперсу  — счи­тают алогизм одним из свойств философского мышления и
полагают, что формы рассуждения, которые логически ошибочны, а именно
«противоречия, круг, тавтология… выступают как признаки различия между
философским и научным мышлением» // Jaspers K. Die gropen Philosophen. Bd. 1.
Munchen, 1957. S. 450 (перевод Д. Мироновой).

22 См.: Ясперс К. «Духовная ситуация времени» М/, 1990. С.
10.

23 Jaspers. К. Einfurung in die Philosophie. Munchen, 1971.
S. 9—10 (перевод Д. Мироновой).

24 Idid S. 9.

25 Основоположником такой научной философии мы можем считать
Аристотеля, который, как известно, делил философию на «практическую» (этику и
политику), целью которой является знание ради деятельности, «пойетическую»,
вырабатывающую знание ради творчества (риторика и поэтика), теоретическую
(умозрительную), ищущую знание ради знания. Такая теоретическая философия
делилась Аристотелем на физическую, математическую и «первую» (или
«теологическую»).

Конечно, во времена Аристотеля отсутствовали сколь-нибудь
строгие представле­ния о природе научного познания, об отличии рефлективных
форм знания от валюативных и прочее. Это, однако, не мешало Аристотелю
рассматривать «первую» философию или собственно философию (прежде всего «общую
метафизику», которая изучает «сущее, поскольку оно сущее, и его атрибуты сами
по себе.») в том же концептуальном ряду, что и частные науки, «отсекающие» для
себя отдельные сферы бытия. Аристотель не видел никаких принципиальных барьеров
между науками о природе или физической философией, изучающей то, что существует
«отдельно и движется», математическим познанием, изучающим то, что не
существует отдельно и неподвижно (абстракции), и собственно философией. Во всех
этих случаях в основе познания лежит категориальный, каузальный анализ как
действительно сущего, так и «еще-не-бытия», т.е. возможного.

26 Наиболее полное свое выражение эта гносеологическая точка
зрения на фило­софствование получила в логическом позитивизме, который
потребовал изгнания из философии всяких собственных суждений о мире, «его
началах и концах», превратив ее в сугубо служебную процедуру, призванную
упорядочить систему высказываний, при­надлежащих наукам, изучающим собственно
мир, а не способы его постижения челове­ком.

27 В этом плане мы согласны с предостережением от переоценки
значения «методологических штудий» для конкретной научной работы.
Действительно, можно согласиться, что «методология всегда является лишь
осознанием средств, оправдавших себя на практике, а тот факт, что они отчетливо
осознаны, в такой же степени не может служить предпосылкой плодотворной работы,
как знание анатомии —предпосылкой «правильной» ходьбы» (Вебер М. Критические
исследования в области логики наук о культуре // Вебер М. Избранные произведения
М., 1990. С. 418). Однако тот факт, что философия не может подменить собой
конкретную науку, отнюдь не свидетельствует о ее бесполезности или вредности
для последней.

28 «Именно для того, чтобы исследовать состояния бытия, —
писал Хайдегтер, — были развиты методы наук, но они не приспособлены к тому,
чтобы исследовать бытие этого сущего…» (Heidegger М. Phanomenologische
interpretation von Kants Kritik der reinen Vemunft. Gesamtausgabe. Frankfurt a.
М. Bd. 25. S. 35. Перевод Д. Мироновой).

29 Heidegger М. Was heipt Denken? Tiibingen, 1954. S, 155.

30 Проиллюстрировать сказанное мы можем, к примеру,
ситуацией из фантастиче­ского приключенческого романа, в котором безупречный
герой попадает в руки косми­ческих негодяев, подвергающих его самым изощренным пыткам.
В частности, несчастному отрубают кисти рук, он испытывает страшную
парализующую боль, видит кровь, хлещущую из ран, и только позднее понимает, что
стал жертвой нацеленного гипнотического воздействия, что все происходящее с ним
происходит не на самом деле, а лишь в его поврежденном сознании. В конце концов
герою удается вырваться из камеры, но во время побега его останавливает ужасная
мысль —а что если этот побег тоже иллюзорен, происходит «понарошку», внушен ему
его мучителями с целью сломить волю к сопротивлению? Спрашивается: есть ли в
распоряжении бегущего какие-то средства, которые могли бы утвердить его в
положительном или отрицательном ответе на этот вопрос, отличить происходящее в
сознании от происходящего в действительно­сти? Герой не находит ответа на этот
вопрос, что не удивительно, ибо его решение неподвластно не только солдату, но
и лучшим философским умам.

31 Примером такого агрессивного отношения может служить
Освальд Шпенглер. Из того обстоятельства, что «нам не дано, не впадая в противоречие,
вникнуть в последние основания бытия», Шпенглер делает вывод о том, что
мыслитель, философ—«это человек, который призван символически изобразить эпоху,
как он ее видит и понимает… Лишь эта символика — сосуд и выражение
человеческой истории — оказывается необ­ходимой. То, что возникает под эгидой
философской научной работы, есть излишек, попросту умножающий фонды специальной
литературы.

В таком вот смысле могу я охарактеризовать суть того, что
мне удалось обнаружить, как нечто «истинное», истинное для меня и, верится мне,
также и для ведущих умов наступающей эпохи, а не истинное «в себе», т. е.
оторванное от условий крови и истории, поскольку-де таковых не существует»
(Шпенглер О. Закат Европы. М., 1994. С. 124—125).

Свою собственную работу Шпенглер не считает научной, а
характеризует ее как «лишь один взгляд на историю, своего рода философию
судьбы. Она насквозь созерца­тельна и написана на языке, силящемся чувственно
копировать предметы и отношения, а не заменять их понятийными рядами, и
обращена она только к таким читателям, которые способны в равной мере
переживать словесную звукопись и образы. Подобного рода задача трудна, особенно
когда благоговение перед тайной — Гётево благоговение — мешает нам принимать
понятийные расчленения за глубинные прозрения… Кто занят дефинициями, тот не
ведает судьбы» (Там же. С. 125).

32 С особой настойчивостью это положение подчеркивал М.
Вебер — автор прекрасно сформулированного принципа «свободы науки от
аксиологических сужде­ний».

Дело здесь не только в том, что ценностные ориентации людей,
как отмечалось выше, могут и должны быть предметом объективного научного
рассмотрения, которое сопоставляет их друг с другом не в поисках «абсолютной
истины», а в целях установления их собственной логики, практической целесообразности,
т. е. реальных возможностей и масштабов адаптивного эффекта и пр.

В действительности ученый — и, тем более, преподаватель —
имеет полное право исповедовать ту или иную систему ценностных приоритетов и
отнюдь не обязан скрывать ее от своих слушателей. Следует лишь помнить о
принципе «интеллектуальной честно­сти», о котором писал Вебер, видевший прямой
долг преподавателя «в том, чтобы в каждом отдельном случае со всей
отчетливостью пояснять своим слушателям, и в первую очередь уяснить самому себе
(пусть даже это сделает его лекции менее привлекательны­ми), что является в его
лекциях чисто логическим выводом или чисто эмпирическим установлением фактов и
что носит характер практической оценки» (Вебер М. Смысл «свободы от оценки» в
социологической и экономической науке // Вебер М. Избранные произведения. М.,
1990. С. 548).

33 Франк С.Л. Духовные основы общества. С. 240.

34 Приступая к этой работе, мы хотим заранее предупредить
читателя о тех естест­венных следствиях, которые проистекают из принятой автором
программы действий. Считая глобальной задачей рефлективной социальной философии
преодоление реального «кризиса фрагментации», мы хотели бы — помимо учебных
целей и в связи с ними — рассматривать нашу работу, как маленький шажок на пути
ее достижения, крохотный кирпичик, положенный в здание будущей единой
социально-философской науки.

Именно эта цель определяет центральный замысел, содержание и
строение нашей работы и налагает на автора особые ограничения, заставляя ее
компоновать книгу по принципу разумной достаточности, отказываясь от многих
интересных разработок, не укладывающихся в общий замысел.

В частности, эта книга в наименьшей степени представляет
собой пособие по истории социальной философии, исследующее реальные пути и
внутреннюю логику развития философской рефлексии общества. При всем уважении к
подобной исследовательской работе, автор сознательно предпочитает метод
логического исследования проблемных инвариантов теории — методу исторического
анализа обстоятельств ее становления.

Это означает, что идеи социальных мыслителей будут по мере
возможности рассматриваться нами в их «чисто логическом» виде, независимо от
обстоятельств — причин и предпосылок — их создания. Конечно, мы осознаем, что
такое ограничение историко-философской компоненты анализа (способной быть
весьма полезной нашим целям), не служит «украшением» данной работы, вынуждено
обстоятельствами «времени и места», довлевшими над ней.

Но это не значит, что предлагаемый нами путь с акцентом на
логику мысли, а не ее историю, априори ошибочен, не способен дать значимых
результатов. Рискуя про­гневить многих оппонентов, мы полагаем, что для
практически работающего исследо­вателя многие идеи, испытанные и проверенные
развитием науки, попросту не имеют истории, вернее, возраста — они всегда современны,
как современна (в границах своей применимости) геометрия Евклида или
макрофизика Ньютона.

Столь же современны для нас многие социально-философские
идеи Платона, Аристотеля или Фомы Аквината — не говоря уже о Дюркгейме или
Вебере, заслуживших право быть современными мыслителями, а не
«предшественниками» ныне живущих философов (некоторым из которых их
хронологическая «современность» не мешает заниматься интеллектуальной
клоунадой, популярной у нетребовательной публики, но едва ли имеющей серьезные перспективы
заинтересовать потомков).

Еще одним следствием избранной нами цели является
сознательный отказ автора ассоциировать себя с какими-нибудь персоналистекими
направлениями социальной фи­лософии, принципиальное нежелание считать себя
«марксистом», «веберианцем», «хайдеггерианцем» т. д. и т. п. Проницательный
читатель поймет, что подобная позиция исходит отнюдь не из нескромности автора,
претендующего на некий свой, абсолютно новый путь в социальной философии. В
действительности, полагая ее наукой, мы принципиально отвергаем правомерность
персоналистической классификации идей, которая применима лишь в области
валюативной философии, в которой безусловно доминирует личностное начало —
фигура мыслителя, предлагающего целостную систему аксиологических идей, без
всякой дифференциации на «правильные» или «неправильные».

Что же касается рефлективной философской теории общества, то
в ней есть глубокие идеи Вебера и глубокие идеи Маркса, но не должно быть ни
«веберианства», ни «марксизма» в целом — как нет и не может быть вньютонизма» в
физике или «дарвинизма» в современной биологии (давно заменившей этот термин на
«синтетиче­скую теорию эволюции»). Применяя персоналистические классификации в
действующей науке, мы неизбежно превратим ее из системы апробированных идей,
созданной усилиями разных ученых, в синкретическое смешение истин и
заблуждений, объеди­ненных таким эфемерным признаком, как общность авторства. В
научной теории, не переродившейся в систему идеологом, нет категорической
альтернативы: Вебер или Маркс, Парсонс или Сорокин. В ней существует единое
проблемное поле с конкуриру­ющими гипотезами и установленными истинами,
авторская принадлежность которых важна для историка науки, но не для
действующего ученого. Он вправе использовать сильные (естественно, неальтернативные)
идеи любого и каждого автора —без всякого риска быть обвиненным в эклектизме и
непоследовательности.

35 Франк С.Л. Духовные основы общества. С. 244.

36 Главное наше возражение, как догадается проницательный
читатель, связано с уже обсуждавшейся проблемой соотношения научных и
ценностных суждений об обществе. Мы видим, что С.Л. Франк включает в предмет
социальной философии и сугубо научные суждения о «общей природе» социального
устройства, его месте в окружающем и охваты­вающем нас мире, и ценностные
суждения о «смысле общественного бытия», его «истинном назначении». Такова
философская позиция франка, который, как мы видели, критиковал «кантианское
умонастроение», противопоставляющее «этику онтологии, познание того, что должно
быть, познанию того, что есть» (Там же. С. 255).

Руководствуясь иным подходом, мы предлагаем исключить из
предмета рефлек­тивной социальной философии поиски «подлинного смысла
общественной жизни», вопрос о ее отношении к «последним абсолютным ценностям,
лежащим в основе жизни вообще», оставив эти проблемы на долю иной «валюативной»
ветви социального философствования.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ