Глава тридцать первая. ОН ИДЕЯХ АДЕКВАТНЫХ И НЕАДЕКВАТНЫХ :: vuzlib.su

Глава тридцать первая. ОН ИДЕЯХ АДЕКВАТНЫХ И НЕАДЕКВАТНЫХ :: vuzlib.su

58
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Глава тридцать первая. ОН ИДЕЯХ АДЕКВАТНЫХ И НЕАДЕКВАТНЫХ

.

Глава тридцать первая. ОН ИДЕЯХ АДЕКВАТНЫХ И НЕАДЕКВАТНЫХ

1. Адекватные идеи суть такие идеи, которые полностью
представляют свои прообразы. Из наших реальных идей одни адекватны, а другие
неадекватны. Адекватными я называю те идеи, которые полностью представляют нам
те прообразы, от которых, как полагает ум, они взяты и которые они должны
замещать, относясь к ним. Неадекватны идеи, являющиеся лишь частичным или
неполным представлением тех прообразов, к которым их относят. Отсюда ясно, что

2. Простые идеи все адекватны. Во-первых, все наши простые
идеи адекватны124. Будучи не чем иным, как результатом воздействия известных
сил в вещах, приспособленных и предназначенных богом вызывать в нас известные
ощущения, они не могут не быть соответствующими и адекватными этим силам; и мы
уверены, что они соответствуют реальности вещей. Если сахар вызывает в нас
идеи, которые мы называем белизной и сладостью, го мы уверены, что в сахаре
есть сила, [способная] вызывать в нашем уме эти идеи и что иначе последние не
могли бы быть им вызваны. И так как всякое ощущение соответствует
воздействующей на наши чувства силе, то вызванная таким образом идея есть
реальная идея (а не выдумка ума, не имеющего силы вызывать простые идеи) и не
может не быть адекватной, потому что непременно должна соответствовать этой
силе; таким образом, все простые идеи адекватны. Правда, из вещей, вызывающих в
нас эти простые идеи, лишь немногие получили от нас название, как если бы они
были просто причинами этих идей [, а большинство было поименовано] так, как
будто бы идеи являются реальными существами в вещах. Так, хотя об огне и
говорят, что он «причиняет боль при прикосновении», обозначая этим силу,
вызывающую в нас идею боли, однако его называют также светом и теплом, как
будто бы свет и тепло в действительности в огне представляет нечто большее, чем
силу возбуждать в нас эти идеи; и, таким образом, свет и тепло называют
качествами в огне или качествами огня. Но так как на деле это только силы,
возбуждающие в нас известные идеи, то меня и нужно понимать в этом смысле,
когда я говорю о вторичных качествах как о существующих в вещах или об их идеях
как о существующих в предметах, возбуждающих в нас эти идеи. Такие способы
выражения, хотя и приноровлены к обычным понятиям, без чего никто не может быть
верно понятым, однако на деле обозначают только силы в вещах, возбуждающие в
нас известные ощущения или идеи. Ибо если бы не было надлежащих органов для
восприятия впечатлений, которые огонь производит на зрение и осязание, и если
бы с этими органами не был соединен ум для восприятия идей света и тепла,
[возникающих] благодаря впечатлениям от огня или солнца, то света и тепла в
мире было бы не больше, чем страдания, в том случае, если бы не было существа,
способного чувствовать страдание, хотя бы солнце продолжало светить точно так
же, как и теперь, а гора Этна вздымала свой огонь выше, чем когда-либо.
Плотность, протяженность и пределы ее — форма вместе с движением и покоем, идеи
которых есть у нас, реально существовали бы в мире, как и теперь, все равно,
были бы в нем существа, способные воспринимать эти качества, или нет. Потому на
эти качества мы имеем основание смотреть как на реальные модификации материи и
как на причины, возбуждающие все наши разнообразные ощущения от тел. Но так как
исследование этого вопроса будет здесь неуместно, то я не пойду дальше, а
перейду к рассмотрению того, какие сложные идеи адекватны и какие нет.

3. Модусы все адекватны. Во-вторых, наши сложные идеи
модусов, будучи произвольными совокупностями простых идей, соединяемых умом,
безотносительно к каким-нибудь реальным прообразам или существующим где-нибудь
определенным образцам, суть адекватные идеи и не могут не быть ими.
Рассчитанные быть не копиями реально существующих вещей, а прообразами,
созданными умом для классификации и наименования вещей, они не могут быть в
чем-нибудь недостаточными; каждая из них имеет такое сочетание идей и благодаря
этому такое совершенство, какое она и должна была иметь по расчетам ума, так
что ум соглашается с ними и не может найти в них никакого недостатка. Так, имея
идею фигуры с тремя сторонами, образующими при пересечении три угла, я имею
полную идею, и мне не требуется ничего другого, чтобы сделать ее совершенной.
Что ум удовлетворяется совершенством этой своей идеи, ясно из того, что он не
представляет себе, чтобы какой-нибудь разум имел или мог иметь более полную или
совершенную идею этой вещи, обозначаемой словом «треугольник» (если
предполагать ее существующей), чем имеющаяся у него сложная идея трех сторон и
трех углов, в которой заключается все, что существенно или может быть
существенно для нее или необходимо для ее завершения, где бы и как бы эта вещь
ни существовала. Но с нашими идеями субстанций дело обстоит иначе. Ведь, желая
скопировать вещи, как они существуют в действительности, и представить себе то
строение, от которого зависят все их свойства, мы замечаем, что наши идеи не
достигают намеченного совершенства. Мы находим, что им все еще недостает
чего-то, что мы были бы рады иметь в них, и поэтому они все неадекватны. Но
смешанные модусы и отношения, будучи прообразами без образцов и не имея
возможности представлять ничего, кроме самих себя, не могут не быть
адекватными, потому что каждая вещь адекватна самой себе. Кто впервые соединил
идею замеченной опасности, идею отсутствия происходящего от страха
замешательства, идею спокойного обдумывания того, что именно нужно делать, и
идею выполнения этого без смущения или страха перед опасностью, тот, очевидно,
имел в уме своем сложную идею, образованную из этого сочетания. И так как он
имел в виду, чтобы она была именно тем, что она есть, и не заключала в себе
какой-либо еще простой идеи кроме тех, которые есть в ней, то она не могла не
быть адекватной идеей. А когда этот человек отложил идею в своей памяти,
присоединив к ней название «мужество», чтобы обозначить ее для других и
соответственно наименовать всякое действие, которое, по его наблюдениям,
оказалось бы соответствующим ей, то он тем самым получил меру для измерения и
наименования действий, насколько они соответствовали ей. Идея, образованная
таким образом и отложенная в уме в качестве образца, необходимо должна быть
адекватной, потому что она относится только к самой себе, а своим
происхождением обязана лишь согласию и воле того, кто впервые образовал данное
сочетание.

4. Модусы могут быть неадекватными в отношении к
установленным именам. Однако впоследствии кто-нибудь другой, из разговора узнав
от этого человека слово «мужество», может составить себе идею под именем
«мужество», которая будет отлична от названной так первым из этих людей и
имеющейся в его уме, когда он употребляет это имя. И в этом случае если он
хочет, чтобы его идея в мышлении была сообразна идее другого, как употребляемое
им в речи название сообразно по звуку названию, данному тем, от кого он его
узнал, то его идея может оказаться совершенно ложной и неадекватной. Так как в
этом случае человек делает идею другого человека образцом для своей идеи в
мышлении, подобно тому как слово, или звук, одного человека является образцом
для слова в речи другого, то его идея является недостаточной и неадекватной
настолько, насколько она отдалена от прообраза или образца, к которому человек
ее относит и который он думает выразить и обозначить именем, употребляемым для
нее, желая, чтобы оно было знаком как идеи другого человека (с которой оно в
своем точном употреблении было первоначально связано), так и его собственной,
как соответствующей первой; и если его собственная идея не точно соответствует
первой идее, то она ошибочна и неадекватна.

5. Когда, стало быть, эти сложные идеи модусов ставятся умом
в отношение и соответствие с идеями в уме другого разумного существа,
выраженными посредством названий, которые мы даем, то они могут быть весьма
недостаточны, ложны и неадекватны, так как не соответствуют тому, что ум
предназначает быть их прообразом и образцом. В этом отношении только идея
модусов может быть ложкой, несовершенной или неадекватной. На этом основании
наши идеи смешанных модусов более всех других склонны быть ошибочными. Но это
относится более к точности речи, чем к правильности знания.

6. Идеи субстанций, поскольку они относятся к реальным
сущностям, неадекватны. В-третьих, какие есть у нас идеи субстанций, я показал
выше125. Эти идеи имеют в уме двоякое отношение: 1) иногда их относят к
предполагаемой реальной сущности каждого вида вещей; 2) иногда они
предназначаются только для того, чтобы служить в уме изображениями и
представлениями существующих вещей через посредство идей тех качеств, которые
можно обнаружить в вещах. В обоих случаях эти копии тех подлинников и
прообразов несовершенны и неадекватны.

Во-первых, люди обыкновенно заставляют названия субстанций
обозначать вещи, предполагая, что последние имеют определенные реальные
сущности, благодаря которым они принадлежат к тому или иному виду. А так как
имена обозначают не что иное, как идеи, имеющиеся в человеческом уме, то люди,
следовательно, должны относить свои идеи к таким реальным сущностям как к их
прообразам. Что люди (особенно воспитанные на тех знаниях, которые преподают в
этой части света) предполагают определенные особые сущности субстанций, которым
каждый индивид в своих различных видах сообразен и причастен, так мало
нуждается в доказательствах, что показалось бы странным, если бы кто-нибудь
поступал иначе. И таким образом, люди обыкновенно дают особые названия, под
которыми они классифицируют отдельные субстанции, вещам как отличающимся такими
особыми реальными сущностями. Кто же не обидится, если выразят сомнение в том,
не имеет ли он в виду, называя себя человеком, какой-нибудь другой смысл,
нежели обладание реальной сущностью человека? Но если вы спросите, что это за
реальные сущности, окажется, что люди несведущи и не знают их. Отсюда следует,
что идеи в человеческом уме, относимые к реальным сущностям как к неизвестным
прообразам, должны быть так далеки от адекватности, что вовсе не могут
считаться изображениями этих сущностей. Как уже было показано, наши сложные
идеи субстанций есть определенные совокупности простых идей, которые, как было
замечено или предположено, постоянно существуют вместе. Но такая сложная идея
не может быть реальной сущностью какой-либо субстанции. Ибо тогда
обнаруживаемые нами в этом теле свойства зависели бы от этой сложной идеи, были
бы выводимы из нее и была бы известна их необходимая связь с нею, например все
свойства треугольника зависят от сложной идеи трех линий, ограничивающих
пространство, и, насколько могут быть обнаружены, выводятся из нее. Но ясно,
что в наших сложных идеях субстанции не содержатся такие идеи, от которых
зависят все другие качества, которые можно найти в них. Обычная идея людей о
железе есть идея тела определенного цвета, веса и твердости, а одно из свойств,
которые люди признают принадлежащими железу, есть ковкость. Но это свойство не
имеет необходимой связи с этой сложной идеей или какой-нибудь ее частью. И у
нас в равной мере нет оснований думать ни о том, что ковкость зависит от
данного цвета, веса и твердости, ни о том, что данный цвет или вес зависит от
его ковкости. И хотя мы ничего не знаем об этих реальных сущностях, однако нет
ничего обычнее того, что люди подводят (attribute) виды вещей под [некоторые]
такие сущности. Об отдельном кусочке материи, образующем кольцо, которое я ношу
на пальце, большинство людей смело предполагает, что он имеет реальную сущность,
благодаря которой он есть золото и от которой проистекают все те качества,
которые я нахожу в кольце, т. е. его своеобразный цвет, вес, твердость,
плавкость, нерастворимость, изменение цвета при незначительном соприкосновении
со ртутью и т. д. Но когда я начинаю исследовать и отыскивать сущность, от
которой проистекают все эти свойства, я вижу ясно, что не могу обнаружить ее.
Самое большее, что я могу сделать, — это предположить, что так как золото есть
не что иное, как тело, то его реальная сущность, или внутреннее строение, от
которого зависят эти качества, может быть только формой, размером и связью его
плотных частиц; а так как ни о чем этом я вообще не имею определенного
восприятия, то у меня и не может быть идеи сущности золота, благодаря которой оно
обладает своеобразной блестящей желтизной, бóльшим весом, нежели
какая-нибудь другая известная мне вещь того же объема, и способностью изменять
цвет при соприкосновении с ртутью. Если кто скажет, что реальная сущность и
внутреннее строение, от которого зависят эти свойства, не есть форма (figure),
размеры и расположение или связь плотных частиц золота, а есть нечто,
называемое его особой формой (form), то я буду еще дальше прежнего от обладания
какой-нибудь идеей реальной сущности золота. Ибо у меня есть идея формы,
размеров и расположения плотных частиц вообще, но у меня совсем нет идеи особой
формы, величины или соединения частиц, которые образуют вышеупомянутые
качества, находимые мною в том отдельном кусочке материи, который я ношу на
своем пальце, а не в другом кусочке материи, которым я чиню свое перо,
употребляемое мною для письма. Но когда мне говорят, что сущностью золота
является нечто помимо формы, размера и расположения плотных частиц этого тела,
нечто, называемое субстанциальной формой126, то, признаюсь, идеи таковой у меня
вовсе нет, а есть только идея звука — «форма», довольно далекая от идеи
реальной сущности золота или его строения. И относительно реальной сущности
всех других природных субстанций я нахожусь в таком же неведении, как и относительно
реальной сущности этой отдельной субстанции. Признаюсь, у меня совсем нет
отчетливых идей этих сущностей. И я склонен предполагать, что и другие после
исследования своего собственного знания найдут в себе в этом пункте точно
такого же рода неведение.

7. Когда, стало быть, люди дают этому особому кусочку
материи на моем пальце общее, уже употребляемое название и именуют его золотом,
то не относят ли они обыкновенно, или не следует ли понять их [только] так, что
они относят, это название к особому виду тел, обладающему реальной внутренней
сущностью, благодаря которой эта особая субстанция становится данным видом и
именуется данным названием. Если это так (а это, очевидно, так), то название,
которым обозначаются вещи как обладающие данной сущностью, должно быть отнесено
прежде всего к этой сущности; и, стало быть, идея, которой дается это название,
должна быть отнесена также к этой сущности и предназначена представлять ее. Но
так как люди, употребляющие таким образом названия, не знают этой сущности, то в
этом отношении их идеи субстанций должны быть все неадекватны, как не
содержащие в себе той реальной сущности, которую они по расчетам ума должны
были бы содержать.

8. Идеи субстанций как совокупности качеств субстанций все
неадекватны. Во-вторых, хотя люди, которые оставляют без внимания бесполезное
предположение о неизвестности реальных сущностей, по которым различаются вещи,
и стараются скопировать существующее в мире субстанции соединением идей тех
чувственных качеств, которые находят совместно имеющимися в них, и хотя такие
люди подходят к подобию субстанций гораздо ближе тех, кто представляет себе
неизвестно какие особые реальные сущности, однако эти люди не приходят к
совершенно адекватным идеям тех субстанций, которые они желали бы таким образом
скопировать в своем уме, и данные копии не содержат в себе полно и точно всего
того, что можно найти в их прообразах. Ведь качества и силы субстанций, из
которых мы составляем их сложные идеи, так многочисленны и разнообразны, что
никакая человеческая сложная идея не содержит их все. Что наши абстрактные идеи
субстанций не содержат в себе всех простых идей, объединенных в самих вещах,
очевидно из того, что люди редко вкладывают в свою сложную идею какой-нибудь
субстанции все простые идеи, которые, как им известно, существуют в ней. Ибо в
стремлении сделать смысл употребляемых ими особых имен возможно более ясным и
возможно менее затруднительным люди составляют свои особые идеи разрядов
субстанций по большей части из небольшого числа тех простых идей, которые можно
найти в них. Но так как эти идеи имеют не больше первоначального превосходства
или права быть включенными и образовать особую идею, чем другие, исключенные
идеи, то очевидно, что в обоих случаях наши идеи субстанций недостаточны и
неадекватны. Простые идеи, из которых мы образуем наши сложные идеи субстанций,
все являются силами (единственное исключение — форма и объем у некоторых
видов). А так как силы суть отношения к другим субстанциям, то мы никогда не
можем быть уверены в своем знании всех сил какого-либо тела, пока не исследуем
всех изменений, которые тело способно произвести в других субстанциях или
воспринять от них при различного рода приложении их. Но при невозможности
такого исследования даже для какого-нибудь одного тела, не говоря уж обо всех
телах, мы не можем иметь адекватных идей субстанции, составленных из
совокупностей всех ее свойств.

9. Кто впервые столкнулся с частицей того рода субстанций,
который мы обозначаем словом «золото», тот не мог разумно предположить, чтобы
замеченные им в этом куске объем и форма зависели от его реальной сущности, или
внутреннего строения. Поэтому они никогда не входили в его идею этого вида тел.
Первое, что он выделил в куске золота для образования сложной идеи этого вида,
был, вероятно, его особый цвет и вес. И то и другое — не что иное, как сила;
цвет есть сила, действующая определенным образом на наши глаза и вызывающая в
нас идею, называемую нами «желтое», а вес — это сила, подымающая вверх всякое
другое тело равного объема, когда оба тела положены на две чашки находящихся
при равновесии весов одна против другой. Кто-нибудь, может быть, присоединит к
этому идеи плавкости и огнеупорности — двух других пассивных сил, имеющих
отношение к действию огня на золото; третий добавит ковкость золота и его
растворимость в царской водке — две иные силы, относящиеся к воздействию других
тел, выражающемуся в изменении внешней формы [куска золота], или к разделению
его на незаметные части. Соединение этих идей или их части и образует обычно в
человеческом уме сложную идею того рода тел, который мы называем золотом.

10. Но ни один человек, размышлявший о свойствах тел вообще
или данного рода в частности, не может сомневаться в том, что то, что
называется золотом, имеет бесконечное множество других свойств, не содержащихся
в этой сложной идее. Кто изучал этот вид более внимательно, тот мог бы,
думается мне, перечислить в десять раз больше свойств золота, которые все
неотделимы от его внутреннего строения, точно так же как его цвет или вес.
Вероятно, если бы кто-нибудь знал все те свойства этого металла, которые
известны разным людям, то в сложную идею золота вошло бы во 100 раз больше
идей, чем входит в его идею, имеющуюся у какого-то одного человека. Но быть
может, и это все же не составило бы и тысячной доли того, что можно обнаружить
в золоте, потому что изменения, которым одно это тело может подвергаться и
которые оно может производить в других телах при надлежащем употреблении,
далеко превосходят не только то, что мы знаем, но и то, что мы можем
вообразить. Это не покажется таким уж парадоксом тому, кто только захочет
поразмыслить, как далеки еще люди от знания всех свойств одной только (и не
очень сложной) фигуры — треугольника, несмотря на то что математики открыли уже
немалое число этих свойств.

11. Так что все наши сложные идеи субстанций несовершенны и
неадекватны. Так было бы и с математическими фигурами, если бы мы были
принуждены составлять сложные идеи их только путем собирания их свойств в
отношении к другим фигурам. Как неопределенна и несовершенна была бы пакт идея
эллипса, если бы у нас не было другой идеи его, кроме идей немногих его
свойств! Между тем, имея в своей обычной идее всю сущность этой фигуры, мы
обнаруживаем отсюда эти свойства и доказываем, что они из нее вытекают и
неотделимы от нее.

12. Простые идеи суть έχτυπα и
[они] адекватны. Итак, ум имеет три рода абстрактных идей, или номинальных
сущностей.

Во-первых, простые идеи, которые суть
έχτυπα, или копии, но несомненно адекватны. Они
предназначены выражать не что иное, как силу в вещах, вызывающую в уме
определенное ощущение; а это ощущение, раз оно вызвано, не может не быть
результатом воздействия данной силы. Так как бумага, на которой я пишу, имеет
на свету (я выражаюсь согласно с обычным понятием о свете) силу вызывать во мне
ощущение, названное мною «белое», то последнее может быть только результатом
воздействия такой силы на что-то вне ума, потому что в себе самом ум не имеет
силы вызывать подобные идеи. А так как под этой простой идеей разумеется не что
иное, как результат воздействия такой силы, то она реальна и адекватна.
Ощущение белого в моем уме, будучи результатом воздействия имеющейся в бумаге и
вызывающей его силы, совершенно адекватно этой силе, иначе эта сила вызвала бы
другую идею.

13. Идеи субстанции суть
έχτυπα, [но] не адекватны. Во-вторых, сложные
идеи субстанций также суть έχτυπα, или «копии»,
но несовершенные, неадекватные. Это вполне очевидно для ума из того, что, как
он ясно понимает, при составлении какой бы то ни было совокупности простых идей
для какой угодно существующей субстанции он не может быть уверен в точном
соответствии этой совокупности всем находящимся в данной субстанции идеям. Ибо,
не исследовав всех воздействий на данную субстанцию всех других субстанций и не
обнаружив всех изменений, которым она может быть подвергнута со стороны других
субстанций или которые она может произвести в них, ум не может иметь точной,
адекватной совокупности всех ее активных и пассивных способностей и, таким
образом, не может иметь адекватной сложной идеи сил какой-нибудь существующей
субстанция и ее отношений, и [он] располагает лишь тем родом сложных идей
субстанций, что имеется у нас. И если бы даже мы могли иметь и действительно
имели в своей сложной идее точную совокупность всех вторичных качеств, или сил,
какой-нибудь субстанции, то мы все же не имели бы еще тем самым идеи сущности
этой вещи. Так как доступные нашему наблюдению силы, или качества, не являются
реальной сущностью данной субстанции, а зависят от нее и вытекают из нее, то
никакая совокупность таких качеств не может быть реальной сущностью данной
вещи. Отсюда ясно, что наши идеи субстанций не адекватны и не бывают тем, чем
намеревается их сделать ум. Кроме того, человек не имеет идеи субстанции вообще
и не знает, что такое субстанция сама по себе.

14. Идеи модусов и отношений суть прообразы и не могут не
быть адекватны. В-третьих, сложные идеи модусов и отношений суть подлинники и
прообразы, а не копии, и они не созданы по образцу чего-либо реально
существующего, с чем ум намерен сделать их сообразными и точно соответствующими.
Будучи такими совокупностями простых идей, которые соединяет сам ум, и такими
совокупностями, каждая из которых заключает в себе решительно все, что желал бы
в них видеть ум, эти идеи являются прообразами и сущностями могущих
существовать модусов и, таким образом, предназначены только для таких модусов и
относятся только к таким модусам, которые, если они существуют, точно сообразны
с этими сложными идеями. Вот почему идеи модусов и отношений не могут не быть
адекватными.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ