Глава 9. В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО :: vuzlib.su

Глава 9. В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО :: vuzlib.su

26
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Глава 9. В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО

.

Глава 9. В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО

Собор Парижской Богоматери. – Египет и пирамиды. – Сфинкс. –
Будда с сапфировыми глазами. – Душа царицы Мумтаз-и-Махал. – Дервиши мевлеви.

1. Собор Парижской Богоматери

Когда я смотрел вниз с башен Нотр-Дам, у меня возникало
множество странных мыслей. Сколько столетий прошло под этими башнями! Как много
перемен – и как мало что-либо изменилось!

Маленький средневековый городок, окруженный полями,
виноградниками и лесом. Затем растущий Париж, который несколько раз передвигал
свои стены. Париж последних столетий, который, как заметил Виктор Гюго,
«меняет свое лицо раз в пятьдесят лет». И люди… Они вечно куда-то
идут мимо этих башен, вечно куда-то торопятся – и всегда остаются там же, где
были; они ничего не видят, ничего не замечают; это одни и те же люди. И башни
одни и те же, с теми же химерами, которые смотрят на город, вечно меняющийся,
вечно исчезающий и вечно остающийся одним и тем же.

Здесь ясно видны две линии в жизни человечества. Одна –
жизнь всех людей внизу; другая – линия жизни тех, кто построил Нотр-Дам. Глядя
вниз с этих башен, чувствуешь, что подлинная история человечества, достойная
упоминания, и есть история строителей Нотр-Дам, а не тех, кто проходит мимо. И
вы понимаете, что две эти истории несовместимы.

Одна история проходит перед нашими глазами; строго говоря,
это история преступлений, ибо если бы не было преступлений, не было бы и
истории. Все важнейшие поворотные моменты и стадии этой истории отмечены
преступлениями: убийствами, актами насилия, грабежами, войнами, мятежами,
избиениями, пытками, казнями. Отцы убивают детей, а дети – отцов; братья
убивают друг друга; мужья убивают жен, жены – мужей; короли убивают подданных,
подданные – королей.

Это одна история – та история, которую знает каждый,
история, которой учат в школе.

Другая история – это история, которая известна очень
немногим. Большинство людей вообще не видит ее за историей преступлений. Но то,
что создается этой скрытой историей, существует и много позже, иногда веками,
как существует Нотр-Дам. Видимая история, та, что протекает на поверхности,
история преступлений, приписывает себе то, что создала скрытая история. Но в
действительности видимая история всегда обманывается насчет того, что создала
скрытая история.

О соборе Нотр-Дам написано очень много; на самом же деле о
нем известно так мало! Тот, кто не пробовал самостоятельно о нем что-то узнать,
получить нечто из доступного материала, никогда не поверит, как мало сведений
имеется о постройке этого собора. На строительство потребовалось много лет;
известны имена епископов, которые так или иначе способствовали сооружению
собора, а также имена королей и пап того времени. Но о самих строителях не
осталось никаких сведений; известны только их имена, да и то не все.* Не
сохранилось никаких фактов о школах, которые стояли за тем, что было создано в
этот удивительный период, начавшийся приблизительно в 1000 году и
продолжавшийся около четырех веков.

* В книге Виолет-Ледюка мы читаем: «В обширных записях
церкви Нотр-Дам, восходящих к XII веку, нет ни слова о работе по строительству
собора. Согласно хроникам периода, предшествовавшего эпохе готики, в
монастырские библиотеки собирались описания строительства зданий, биографии и
восхваления строителей. Но с наступлением эпохи готики всё это внезапно
прекращается. До XIII столетия нет упоминания ни об одном из
архитекторов».

Известно, что в то время существовали школы строителей.
Конечно, они должны были существовать, поскольку каждый мастер обычно работал и
жил вместе со своими учениками. Так работали живописцы и скульпторы;
естественно, так же работали и архитекторы. Но за этими школами стояли другие
объединения очень неясного происхождения, и это были не просто школы
архитекторов или каменщиков. Строительство соборов было частью колоссального и
умно задуманного плана, который позволял существовать совершенно свободным
философским и психологическим школам в этот грубый, нелепый, жестокий,
суеверный, ханжеский и схоластический период средневековья. Школы оставили нам
огромное наследство; но мы почти все утратили, ибо не поняли ни его смысла, ни
ценности.

Школы, построившие готические соборы, были столь хорошо
скрыты, что сейчас их следы находят только те, кто уже знает, что эти школы
должны были существовать. Несомненно, Нотр-Дам построила не католическая
церковь XI-XII веков, у которой уже тогда были для еретиков пытки и костер,
пресекавшие свободную мысль. Нет ни малейшего сомнения в том, что в то время
церковь оказалась орудием сохранения и распространения идей подлинного
христианства, т.е. истинной религии и истинного знания, абсолютно чуждых
церкви.

Нет ничего невероятного в том, что план постройки соборов и
организации школ под покровом строительной деятельности возник вследствие
усиления «еретикомании» в католической церкви, а также потому, что
церковь быстро утрачивала качества, которые делали ее убежищем знания. К концу
первого тысячелетия христианской эры монастыри собрали всю науку, все знание своего
времени. Но узаконенная охота на еретиков, их преследования, приближение эпохи
инквизиции сделали невозможным пребывание знания в монастырях.

Тогда для знания было найдено, вернее сказать, создано новое
подходящее убежище. Знание покинуло монастыри и перешло в школы строителей и
каменщиков. Тот стиль, который впоследствии назвали «готическим» (его
характерной чертой была стрельчатая арка), в то время считался
«новым», «современным» и был принят в качестве отличительного
знака школ. Внутреннее устройство школ представляло собой сложную организацию;
они разделялись на разные ступени. А это значит, что в каждой так называемой
«школе каменщиков», где преподавались все науки, необходимые для
архитектора, существовала и «внутренняя школа», где объяснялось истинное
значение религиозных аллегорий и символов, где изучалась «эзотерическая
философия», или наука об отношениях между Богом, человеком и вселенной,
т.е. «магия»; а ведь за одну только мысль об этом людей отправляли на
дыбу и сжигали на кострах. Школы продолжали существовать до Возрождения, когда
стало возможным возникновение «мирской науки». Новая наука, увлекшись
новизной свободного мышления и свободного исследования, очень скоро забыла и о
своем происхождении, и о роли «готических» соборов в сохранении и
передаче знания.

Но Собор Нотр-Дам остался; до наших дней хранит он идеи
школ, идеи истинных «франкмасонов» – и показывает их нам.

Известно, что Нотр-Дам, по крайней мере внешне, сейчас ближе
к первоначальному замыслу по сравнению с его обликом в течение последних трех
веков. После бесчисленных благочестивых, но невежественных переделок, после
урагана революций, разрушившего то, что избежало этих переделок, Нотр_Дам был
реставрирован во второй половине XIX века – и реставрирован человеком, глубоко
понимавшим его идею. Тем не менее, трудно сказать, что здесь осталось от
древнего здания, а что является новым; и не вследствие недостатка исторических
данных, а потому что «новое» зачастую на деле оказывается
«старым».

Таков, например, высокий, тонкий и острый шпиль над
восточной частью собора, с которого двенадцать апостолов, возглавляемых
апокалиптическими зверями как бы спускаются по четырем сторонам света. Старый
шпиль был разрушен в 1787 году. То, что мы видим сейчас, построено в XIX веке,
это работа Виолет-Ледюка, реставрировавшего собор во времена Второй Империи.

Но даже Виолет-Ледюк не мог воссоздать тот вид, который
открывался с башен на город, не сумел вызвать тот сценический эффект, который,
несомненно, был составной частью замысла строителей; шпиль с апостолами –
неотъемлемая часть этого вида. Вы стоите на верхушке одной из башен и смотрите
на восток. Город, дома, река, мосты, крохотные фигурки людей… И никто из этих
людей не видит шпиля, не видит Учителей, которые нисходят на землю, следуя за
апокалиптическими зверями. Это вполне естественно, ибо оттуда, с земли,
различить их трудно. Если вы спуститесь на набережную Сены, к мосту, апостолы
покажутся оттуда почти такими же крохотными, как люди отсюда. К тому же они
теряются в деталях крыши собора. Их можно увидеть только в том случае, если
заранее знаешь о них, как это бывает во многих случаях в жизни. Но кто хочет
знать?

А химеры? Их принимают или просто за орнаменты, или за
произведения разных художников, созданные в разное время. На самом же деле они
– один из важнейших элементов замысла всего собора.

Этот замысел был очень сложным. Точнее, не существовало
единого проекта, а было несколько, дополняющих друг друга. Строители решили
вложить в Нот-Дам все свое знание, все свои идеи. Вы обнаруживаете здесь и
математику и астрономию; некоторые необычные идеи биологии (или
«эволюции») запечатлены в каменных кустах, на которых растут
человеческие головы; они расположены на балюстраде, под летящими контрфорсами.

Химеры и другие фигуры Нотр-Дам передают нам психологические
идеи его строителей, главным образом, идею сложного характера души. Эти фигуры
представляют собой душу Нотр-Дам, его различные «я»: задумчивые,
меланхоличные, наблюдающие, насмешливые, злобные, погруженные в себя, что-то
пожирающие, напряженно вглядывающиеся в невидимую для нас даль, – как это
делает, например, женщина в головном уборе монахини, которую видно над
капителями колонн небольшой башенки, высоко на южной стороне собора.

Химеры и все фигуры Нотр-Дам обладают удивительным
свойством: около них нельзя рисовать, писать или фотографировать – рядом с ними
люди кажутся мертвыми, невыразительными каменными изваяниями.

Объяснить эти «я» Нотр-Дам трудно, их надо
почувствовать – но почувствовать их можно. Только для этого следует выбрать
время, когда Париж спокоен, а такое бывает перед рассветом, когда в полумраке
можно различить некоторых из загадочных существ, которые расположились наверху.

Помню одну такую ночь незадолго перед войной. По пути в
Индию я сделал краткую остановку в Париже и последний раз бродил по городу.
Рассветало, воздух делался холодным; меж облаков быстро скользила луна. Я
обошел вокруг собора. Огромные массивные башни стояли, как бы насторожившись.
Но я уже постиг их тайну; я обрел твердое убеждение, которое ничто не могло
изменить или поколебать: что это существует, что помимо истории преступлений
есть и другая история, что возможно иное мышление – то, которое создало
Нотр-Дам и его фигуры. Я хотел отыскать другие следы этого мышления – и был
уверен, что найду их.

* * *

Прошло восемь лет, прежде чем я снова увидел Нотр-Дам. Это
были годы беспрецедентных потрясений и разрушений. И вот мне показалось: что-то
изменилось и в Нотр-Дам, как будто он почувствовал приближение конца. В течение
всех этих лет, вписавших блистательные страницы в историю преступлений, на
Нотр-Дам падали бомбы, разрывались гранаты; и лишь случайно Нотр-Дам не
разделил судьбы Реймского собора, этой дивной сказки XII века, ставшего жертвой
прогресса и цивилизации.

Когда я поднялся на башню и вновь увидел спускающихся
апостолов, я был поражен сколь напрасны, почти бесполезны все старания научить
людей чему-то такому, что они не имеют желания знать.

И снова, как я неоднократно прежде, я сумел отыскать лишь
один довод, противящийся этому чувству. А именно: возможно, цель учения
апостолов и создателей Нотр-Дам состояла не в том, чтобы научить всех людей, а
лишь в том, чтобы передать некоторые идеи немногим через «пространство
времени». Современная наука побеждает пространство в пределах нашей
маленькой планеты. Эзотерическая наука победила время. Она знает способы
передавать свои идеи неизменными, устанавливать общение между школами, которые
разделяют сотни и тысячи лет.

2. Египет и пирамиды

Первое необычное чувство Египта, которое я испытал, возникла
у меня по пути из Каира к пирамидам.

Уже на мосту через Нил мной овладело странное, почти
пугающее чувство ожидания. Вокруг что-то становилось другим. В воздухе, в
красках, в линиях – во всем скрывалась какая-то магия, которой я еще не
понимал.

Быстро исчез европейский и арабский Каир; я почувствовал,
что со всех сторон меня окружает подлинный Египет; я ощутил его в легком
дуновении ветерка с Нила, в широких лодках с треугольными парусами, в группах
пальм, в изумительных розовых оттенках скал Мукаттама, в силуэтах верблюдов на
дальней дороге, в фигурах женщин, облаченных в длинные черные одеяния, со
связками тростника на головах.

И этот Египет ощущался как нечто невероятно реальное, как
если бы я внезапно перенесся в другой мир, который к моему удивлению, оказался
хорошо знакомым. В то же время я понимал, что этот другой мир принадлежит
далекому прошлому. Но здесь он уже не был прошлым, проявляясь во всем и окружая
меня как нечто настоящее. Это было очень сильное ощущение, непривычное своей
определенностью. Оно тем более удивило меня, что Египет никогда особенно меня
не привлекал; по книгам и музеям он казался не слишком интересным, даже
скучным. Но сейчас я вдруг почувствовал нечто невероятно увлекательное, а
главное – близкое и знакомое.

Позднее, анализируя свои впечатления, я сумел найти им
объяснения; но тогда они разве что удивили меня; и я прибыл к пирамидам,
странно взволнованный всем, что встретил по пути.

Едва мы переехали мост, как вдали появились пирамиды; затем
они скрылись за садами – вновь возникли перед нами и стали постепенно расти.

Приблизившись, мы увидели, что пирамиды стоят не на равнине,
простирающейся между ними и Каиром; они высятся на огромном скалистом плато,
которое резко вздымается над равниной. К плато ведет извилистая дорога; она
поднимается вверх и проходит сквозь выемку, прорубленную в скале. Добравшись до
конца дороги, вы оказываетесь на одном уровне с пирамидами, перед так
называемой пирамидой Хеопса со стороны входа в нее. На некотором отдалении
справа находится вторая пирамида, за ней – третья.

Поднявшись к пирамидам, вы попадаете в другой мир, совсем не
тот, в котором находились десять минут назад. Там вас окружали поля, кустарники
и пальмы, здесь – другая страна, другой ландшафт, царство песка и камней. Эта
пустыня, и переход к ней совершается внезапно и неожиданно.

Чувство, которое я испытал в пути, охватило меня с новой
силой. Непостижимое прошлое стало настоящим, и я ощутил его совсем рядом, как
будто его можно было коснуться; наше настоящее исчезло и сделалось странным,
чуждым, далеким…

Я зашагал к первой пирамиде. При ближайшем знакомстве
оказалось, что она сложена из огромных каменных глыб, каждая высотой в
пол-человеческого роста. Приблизительно на уровне трехэтажного дома расположено
треугольное отверстие – вход в пирамиду.

* * *

Как только я взобрался на плато, где стоят пирамиды, увидел
их и вдохнул окружающий воздух, я почувствовал, что они живут. Мне не было
нужды анализировать свои мысли об этом – я чувствовал, что это реальная,
неоспоримая истина. Одновременно я понял, почему люди, которые виднелись возле
пирамид, считали их мертвыми камнями. Потому что они сами были мертвыми! Каждый
человек, если он вообще живой человек, не может не почувствовать, что пирамиды
живут.

Поняв это, я понял и многое другое.

Пирамиды похожи на нас; у них такие же чувства и мысли, но
только они очень стары и очень многое знают. Так они и стоят, думают,
перебирают свои воспоминания. Сколько тысячелетий прошло над ними? Это известно
только им самим.

Они гораздо старше, чем предполагает историческая наука.

Вокруг них царит покой. Ни туристы, ни проводники, ни
британский военный лагерь, виднеющийся неподалеку, не нарушают их спокойствия, не
нарушают того впечатления невероятно сосредоточенной тишины, которая их
окружает. Люди исчезают возле пирамид. Пирамиды огромнее и занимают большее
пространство, чем кажется сначала. Длина окружности вокруг основания пирамиды
Хеопса составляет почти три четверти мили; вторая пирамида немногим меньше.
Люди около них незаметны. А если вы доберетесь до третьей пирамиды, вы
окажетесь среди настоящей пустыни.

Впервые попав туда, я провел возле пирамид целый день; на
следующее утро снова отправился к ним – и в течение двух-трех недель, которые
провел в Каире, ездил к пирамидам почти ежедневно.

Я понял, что меня привлекает сюда особое ощущение, которое я
раньше никогда и нигде не испытывал. Обычно я усаживался на песок где-нибудь
между второй и третьей пирамидами и старался прервать поток своих мыслей; и вот
иногда мне казалось, что я улавливаю мысли пирамид.

Я не рассматривал их, как это делают туристы; я только
переходил с места на место и впитывал в себя общее впечатление от пустыни и от
этого странного уголка земли, где стоят пирамиды.

Все здесь было мне знакомым. Солнце, ветер, песок, камни –
все составляло единое целое, от которого трудно уйти. Мне стало ясно, что я не
смогу покинуть Египет так легко, как любое другое место. Здесь было нечто
такое, что нужно найти, нечто такое, что нужно понять.

* * *

Вход в Большую пирамиду находился на северной стороне,
довольно высоко над землей. Это отверстие треугольной формы; от него идет узкий
проход, который круто спускается вниз. Пол очень скользкий, ступеней нет, но на
отполированном камне есть горизонтальные, слегка шероховатые зарубки, по
которым можно идти, слегка расставив ноги. Кроме того, пол покрыт мелким
песком, и на всем пути трудно удержаться, чтобы не скользнуть вниз. Перед вами
карабкается ваш проводник-бедуин. В одной руке он держит горящую свечу, другую
протягивает вам. Вы, согнувшись, спускаетесь в эту наклонную шахту. Почти сразу
же становится жарко – от усилий и непривычной позы. Спуск довольно долог, но
вот наконец он прекращается. Вы оказываетесь там, где когда-то вход в пирамиду
был завален массивной гранитной глыбой, т.е. примерно на уровне основания
пирамиды; отсюда можно продолжать путь вниз, к «нижнему покою», а
можно подняться наверх, к так называемым «покоям царя и царицы»,
расположенным почти в центре пирамиды. Для этого необходимо обойти упомянутую
мной гранитную глыбу.

Когда-то, очень давно (согласно одним рассказам, во времена
последних фараонов, согласно другим – уже при арабах), завоеватели, пытавшиеся
проникнуть внутрь пирамиды, где, по слухам, хранились неслыханные сокровища,
были остановлены этой гранитной глыбой. Они не смогли ни отодвинуть ее, ни
пробить в ней ход, а потому сделали обход в более мягком камне, из которого
построена пирамида.

Проводник поднимает свечу. Вы оказались в довольно
просторной пещере; перед вами новое препятствие, которое надо преодолеть, чтобы
идти дальше. Это препятствие чем-то напоминает замерзший или окаменевший
водопад; вам придется по нему подняться. Двое арабов карабкаются вверх,
протягивают вам руки. Взбираетесь наверх и вы. Прижимаясь к
«водопаду», пробираетесь вбок по узкому выступу и огибаете среднюю
часть «замерзшего» каменного каскада. Ноги скользят, держаться не за
что. Наконец вы добрались. Теперь нужно подняться чуть выше, и перед вами
появится узкий черный вход в другой коридор, который ведет вверх. Хватаясь за
стены, с трудом вдыхая затхлый воздух, обливаясь потом, вы медленно
пробираетесь вперед. Свечи проводников, идущих впереди и позади вас, бросают
тусклый свет на неровные каменные стены. От согнутого положения начинает болеть
спина. К этому добавляется ощущение нависшей над вами огромной тяжести, вроде
того, какое испытываешь в глубоких галереях шахт и подземных ходов.

Наконец вы выходите на такое место, где можно стоять
выпрямившись. После короткого отдыха вы оглядываетесь по сторонам и при слабом
свете свечей обнаруживаете, что стоите перед входом в узкий прямой коридор, по
которому можно идти не сгибаясь. Коридор ведет прямо к «покою
царицы». Став к нему лицом, вы видите справа черное отверстие неправильной
формы; это скважина, проделанная искателями сокровищ. Она сообщается с нижним
подземным помещением.

На уровне вашей головы, над входом в коридор, ведущий в
«покой царицы», начинается другой коридор, который ведет в
«покой царя». Этот коридор не параллелен первому, а образует с ним
угол и идет вверх подобно крутой лестнице, начинающейся чуть выше пола.

В устройстве верхнего коридора-лестницы есть много такого,
что трудно понять, и это сразу бросается в глаза. Разглядывая его, я вскоре
понял, что в нем – ключ ко всей пирамиде.

Оттуда, где я стоял, было видно, что верхний коридор очень
высок; по его сторонам, подобно лестничным перилам, возвышались каменные
парапеты, которые спускались до самого низа, т.е. до того места, где находился
я. Пол коридора не доходит до самого основания пирамиды; как я уже упоминал, он
круто срезан на высоте человеческого роста над полом комнаты. Чтобы попасть в
верхний коридор, нужно сначала подняться по одному из боковых парапетов, а
оттуда спрыгнуть на «лестницу». Я называю этот коридор
«лестницей» только потому, что он круто поднимается вверх; но
ступеней в нем нет, только стертые углубления для ног.

Чувствуя, что пол позади вас падает, вы начинаете
карабкаться, держась за один из «парапетов».

И прежде всего вас поражает то, что все в этом коридоре
представляет собой точную и тонкую работу. Линии идут прямо, углы правильны.
Вместе с тем, нет никакого сомнения, что коридор сделан не для ходьбы. Тогда
для чего же?

Ответ на этот вопрос дают «парапеты», на которых
вы замечаете метки, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга. Эти
метки напоминают деления линейки, их точность немедленно привлекает ваше
внимание. Здесь есть какая-то идея, угадывается какое-то намерение. Внезапно
вам становится ясно, что вверх и вниз по этому «коридору» должны были
двигаться какие-то камни или металлические пластины, или «повозки»,
которые, в свою очередь, служили опорой для измерительного аппарата и могли
неподвижно закрепляться в любом положении. Метки на парапете ясно показывают,
что ими пользовались для каких-то измерений, для вычисления определенных углов.

У меня не осталось никакого сомнения, что этот коридор с
парапетами – важнейшее место всей пирамиды. Его нельзя объяснить, не
предположив, что какая-то «повозка» двигалась по наклонной плоскости
вверх и вниз. А это, в свою очередь, меняет все понимание пирамиды и открывает
совершенно новые возможности.

В определенное время года лучи некоторых звезд проникают в
пирамиду сквозь отверстие, через которое мы входили. Так было до тех пор, пока
эти звезды не сместились в результате протекания длительных астрономических
циклов. Если предположить, что на пути лучей были установлены зеркала, тогда,
проникая во входное отверстие пирамиды, они отражались в коридор и попадали на
аппарат, укрепленный на движущейся платформе. Здесь, несомненно, производились
какие-то наблюдения, записывались какие-то циклы, накапливались какие-то
данные.

Гранитная глыба, вокруг которой шел так называемый
«каменный водопад», закрывает путь этим лучам. Но значение этой
глыбы, ее цель и время появления совершенно неизвестны.

Очень трудно определить цель и предназначение пирамиды.
Пирамиды была обсерваторией, но не просто «обсерваторией» в
современном смысле этого слова, поскольку она была также и «научным
инструментом», – и не только инструментом или собранием инструментов, но и
целым «научным трактатом», вернее, целой библиотекой по физике,
математике и астрономии, а еще точнее – «физико-математическим факультетом»
и одновременно «хранилищем мер»; последнее довольно очевидно, если
принять во внимание измерения пирамиды, числовые соотношения ее высоты,
основания, сторон, углов и т.д.

Позднее я очень конкретно ощутил идею пирамиды; это
произошло при посещении знаменитой джайпурской обсерватории Джай Сингх в
Раджпутане. «Обсерватория» представляет собой высокий квадрат,
окруженный стенами и сооружениями необычного вида: каменными треугольниками
высотой с крупный дом, большими кругами с делениями, пустыми резервуарами,
похожими на пруды с перекинутыми через них мостами и полированным медным днищем
для отражения звезд, таинственным каменным лабиринтом, который служит для
нахождения определенных углов и созвездий. Все это не что иное, как гигантские
физические и астрономические аппараты, гномоны, квадранты, секстанты и др.,
т.е. инструменты, которые ныне делают из меди и хранят в ящиках. Если
представить себе, что все эти аппараты (и многие другие, неизвестные нам),
соединены вместе, если предположить, что размеры и отношения их частей выражают
фундаментальные отношения между разными частями, скажем, Солнечной системы,
тогда мы получим в результате идею пирамиды.

Я отсылаю проводника в коридор и на несколько минут остаюсь
один.

Какое-то очень странное чувство охватывает меня в этой
каменной келье, скрытой в глубине пирамиды. Пульсация жизни, пронизывающая
пирамиду и излучаемая ею, чувствуется здесь сильнее, чем где бы то ни было. Но
кроме того, мне показалось, что «покой» что-то о себе сообщает. Я
оказался в окружении разных голосов; их слова как будто звучали за стеной. Я
мог расслышать их, но не мог понять. Казалось, стоит сделать небольшое усилие,
и я услышу все. Но это усилие мне не удавалось; вероятно, дело было вовсе не в
нем – меня отделяло от голосов что-то гораздо более важное…

«Покой царицы» мало отличается от «покоя
царя», но по какой-то причине не вызывает таких же ощущений. Нижняя
подземная комната, до которой труднее добраться и воздух в которой очень
удушлив, немного больше «покоя царя» и тоже наполнена мыслями и
неслышными голосами, пытающимися что-то вам передать.

На вершине пирамиды мое внимание привлекла дахшурская
пирамида с неправильными сторонами, которая видна вдали в бинокль; вблизи
расположена необычная ступенчатая пирамида, а рядом с ней возвышается большая
белая пирамида.

* * *

Через несколько дней я поехал верхом из Гизы к дальним
пирамидам. Мне хотелось составить общее представление об этой части пустыни, но
желания увидеть что-то определенное не было. Проехав мимо пирамиды Хеопса и
сфинкса, я оказался на широкой дороге в Абусир. Собственно, это не дорога:
передо мною тянулась широкая колея, изрытая следами лошадей, ослов и верблюдов.
Слева, по направлению к Нилу, раскинулись распаханные поля. Справа расстилалась
каменное плато; за ним начиналась пустыня.

Как только я выехал за Гизой на дорогу, возникло это
странное присутствие прошлого в настоящем, которое по какой-то непонятной
причине вызывал во мне египетский ландшафт. Но на этот раз я захотел понять
свои ощущения лучше – и потому с особой напряженностью взирал на все, что меня
окружало, пытаясь разгадать тайну магии Египта. Я подумал, что эта тайна,
возможно, заключается в удивительной неизменности египетского ландшафта и его
красок. В других странах природа несколько раз в году меняет свой облик; даже
там, где она практически не меняется на протяжении веков (как, например, в
лесах и степях), внешний покров – трава, листья – полностью обновляется,
рождается заново. А здесь и песок, и камни – те же самые, что видели строителей
пирамид, фараонов и халифов.

Мне казалось, что в видевших столь многое камнях кое-что из
виденного сохраняется благодаря установленной ими связи с той жизнью, что
существовала здесь раньше; казалось, она продолжает в них незримо
присутствовать.

Мой серый арабский пони быстро бежал галопом по неровной
каменной равнине, которая лежала справа от дороги – то ближе к ней, то дальше.
Все сильнее и сильнее поглощало меня удивительное чувство освобождения –
освобождения от всего, чем мы обычно живем.

Настоящее совершенно отсутствовало; вернее, оно казалось
призрачным, подобно туману; и сквозь этот туман прошлое становилось все более
видимым; оно не принимало никакой определенной формы, а проникало внутрь меня
тысячью разных ощущений и эмоций.

Никогда ранее не ощущал я нереальность настоящего столь
явно; здесь же понял: все, что мы считаем существующим, – не более чем мираж,
проходящий по лику земли, возможно, тень какой-то другой жизни или ее
отражение, возможно мечты, созданные нашим воображением, результат каких-то
скрытых влияний и неясных звуков, которые достигают сознания из окружающего нас
Неведомого.

Я почувствовал, что все исчезло – Петербург, Лондон, Каир,
гостиницы, железные дороги, пароходы, люди; все превратилось в мираж. А пустыня
вокруг меня существовала; существовал и я, хотя каким-то странным образом –
лишенный всякой связи с настоящим, но невероятно прочно связанный с неведомым
прошлым.

И во всех моих чувствах была какая-то не вполне понятная,
очень тонкая радость. Я бы назвал ее радостью освобождения от самого себя,
радостью постижения невероятного богатства жизни, которая никогда не умирает, а
существует в виде бесконечных и разнообразных форм, для нас невидимых и
неощутимых.

Проехав через Сахару и миновав ступенчатую пирамиду, я направился
дальше, к пирамидам Дахшура. Дороги здесь уже не было. Песок сменился мелким
кремнем, образовавшим как бы гигантские волны. Когда я выезжал на ровное место
и пони пускался в галоп, мне несколько раз казалось, что я уронил деньги:
кремни, вылетавшие из-под копыт, звенели, как серебро.

Уже первая из пирамид Дахшура вызывает очень своеобразное
впечатление; кажется, что она была погружена в собственные мысли, а сейчас
заметила вас – и явно хочет с вами поговорить. Я медленно объехал вокруг; не
видно ни души – только песок да пирамида с неправильными сторонами вдали.

Я направился к ней. Эта пирамида – самая необычная из всех.
Я очень пожалел, что нельзя было перенестись из Каира сразу к этой пирамиде и
не видеть и не чувствовать ничего другого. Я уже полон был впечатлений и не мог
как следует оценить то, что пережил. Но я почувствовал, что камни здесь живые и
на них возложена определенная задача. Южная пирамида Дахшура с неправильными
линиями поразила меня своей определенностью, в которой скрывалось что-то
пугающее.

Вместе с тем, я избегал, даже для себя, каких-либо
формулировок того, что почувствовал. Все слишком напоминало игру воображения.

Мои мысли по-прежнему текли, не повинуясь мне: временами
казалось, что я просто что-то придумываю. Но ощущение ничуть не было похоже на
воображаемое – в нем было нечто необъяснимо реальное.

Я повернул пони и медленно поехал назад. Пирамида смотрела
на меня, как будто чего-то ожидая.

«До новой встречи!» – сказал я ей.

В тот момент я не совсем понимал свои чувства. Но я
чувствовал, что, если бы я оставался здесь еще, мои мысли и ощущения достигли
бы такой степени напряженности, что я увидел бы и услышал то, что невозможно
увидеть и услышать. Возникла ли у меня какая-то подлинная связь со странной
пирамидой, или мое чувство оказалось итогом целой недели необычных ощущений –
трудно сказать. Но я понял, что здесь мое чувство Египта достигло высочайшей
напряженности.

* * *

Современные научные представления о пирамидах можно
разделить на две категории. К первой принадлежит теория гробниц, ко второй –
астрономические и математические теории.

Историческая наука египтология почти полностью связана с
теорией гробниц; лишь изредка и с нерешительностью она допускает возможность
использования пирамид для астрономических наблюдений. Так, профессор Петри в
своей «Истории Египта» говорит о трех глубоких бороздах, высеченных в
скале; их длина равняется 160 футам, глубина – 20 футам, а ширина – не более
пяти-шести футов. «Назначение этих борозд совершенно непонятно; возможно,
существовали какие-то системы наблюдений за азимутами звезд при помощи
поверхности воды, находившейся на дне; наверху от одного конца к другому
натягивали веревку; отмечая момент перехода отражения звезд через веревку,
можно было определить точный азимут.»

Но в целом, историческую науку не интересует астрономическое
и математическое значение пирамид. Если египтологи когда-либо и касаются этой
стороны вопроса, то разве что на любительском уровне; в этих случаях их взгляды
особой ценности не имеют. Хороший пример – упоминаемая ниже книга Р.Э.
Проктора.

Описание строительства пирамид (главным образом, великой
пирамиды), которое мы находим у Геродота, принимается за окончательное. Геродот
передает то, что ему рассказывали о постройке Великой пирамиды, которая происходила
за две или три тысячи лет до его времени. Он говорит, что на гранитных глыбах,
покрывающих пирамиду, были высечены иероглифические надписи, которые относились
к разным фактам, связанным с постройкой. Среди прочего, было записано
количество чеснока, лука и редиски, съеденных рабами; на этом основании удалось
сделать выводы о количестве рабов и продолжительности строительства.

Геродот говорит, что прежде чем построить Великую пирамиду,
пришлось для подвоза материала проложить через пустыню временную дорогу к
пристани. Он сам видел эту временную дорогу, которая по его словам,
представляла собой не меньшее сооружение, чем сама пирамида.

Приблизительная дата постройки, которую дал Геродот,
благодаря обилию указанных им мелких деталей, считается в египтологии
неоспоримой.

На самом же деле все, что говорит Геродот, ничуть не
убедительно. Следует помнить, что сам Геродот иероглифы читать не умел. Это
знание тщательно охранялось и было привилегией жрецов. Геродот мог записать
лишь то, что ему переводили; иначе говоря, то, что подтверждало и подкрепляло
официальную версию строительства пирамиды. Официальная же версия, принятая в
египтологии, кажется далека от истины. А истина состоит в том, что так
называемая постройка пирамиды была в действительности ее реставрацией. Пирамиды
гораздо древнее, чем мы думаем.

Сфинкс, который построен, по-видимому, одновременно с
пирамидами или еще раньше, справедливо считается доисторическим памятником. Что
это значит? Это значит, что за несколько тысяч лет до нашей эры народ или
народы, известные нам под именем «древних египтян», обнаружили в
долине Нила пирамиды и сфинкса, наполовину погребенные песком; их смысл и
значение казались египтянам непостижимыми. Сфинкс глядел на восток; поэтому его
назвали «Хармакути», или «солнце на горизонте». Гораздо
позже царь, которому приписывается имя Хеопса (у египтологов есть для него
совершенно другое имя), восстановил одну из пирамид и сделал из нее для себя
усыпальницу, или мавзолей. Более того, надписи, высеченные на поверхности этой
пирамиды, описывают деяния царя в хвалебных и преувеличенных тонах; при этом
«восстановление» было названо, разумеется,
«строительством». Эти надписи и ввели в заблуждение Геродота, который
принял их за точные исторические данные.

Однако реставрация пирамид не была их строительством. Брат
Хеопса Хефрен (написание и произношение обоих имен весьма неточны и
сомнительны) восстановил вторую пирамиду. Постепенно это вошло в обычай;
случалось и так, что одни фараоны строили для себя новые пирамиды (обычно
меньших размеров), а другие восстанавливали старые, более крупные пирамиды;
вероятно, первыми были реставрированы пирамиды Дахшура и ступенчатая пирамида в
Сахаре. И вот мало-помалу все пирамиды превратились в гробницы, поскольку
гробницы – важнейшая вещь в жизни египтян того времени. Но в существовании
пирамид все это – лишь случайный эпизод, который ни в коей мере не объясняет их
происхождения.

В настоящее время открыто много интересных фактов,
касающихся Великой пирамиды, но эти открытия принадлежат либо астрономам, либо
математикам. Если и случается, что о них упоминают египтологи, такое бывает
очень редко, и на их мнения обычно не обращают внимания.

Нетрудно понять причину этого обстоятельства, ибо с
исследованием астрономического и математического аспектов пирамид связано
немало шарлатанства. Например, существуют теории и издаются книги, которые
доказывают, что измерения разных частей коридоров и стен Великой пирамиды
представляет собой летопись истории человечества от Адама до «конца
всеобщей истории». Если верить автору одной из таких книг, пророчества,
запечатленные в этой пирамиде, относятся главным образом, к Англии – и даже
дают сведения о длительности правления послевоенных кабинетов министров.

Конечно, существование подобных «теорий» объясняет
недоверие науки к новым открытиям, касающимся пирамид. Но это никоим образом не
умаляет ценности попыток установить астрономическое и математическое значение
пирамид – в большинстве случаев относящихся к Великой пирамиде.

Р.Э. Проктор в книге «Великая пирамида» (Лондон,
1883) видит в пирамиде своего рода телескоп или передаточный аппарат. Он
обращает особое внимание на узкие отверстия на парапетах большой галереи и
находит, что они сделаны для передвижения вверх и вниз инструментов для
проведения наблюдений. Далее, он указывает на возможное существование водяного
зеркала в местах соединения восходящего и нисходящего проходов и утверждает,
что пирамида была часами египетских жрецов, преимущественно астрономическими
часами.

Аббат Моро в книге «Загадки науки» собрал почти
весь материал, относящийся к Великой пирамиде как к «хранилищу мер»,
или «математическому компендиуму». Удвоенная сумма сторон основания
пирамиды, деленная на высоту, дает отношение окружности к диаметру – число
«пи», играющее очень важную роль в истории математики. Высота
пирамиды равняется одной тысячемиллионной части расстояния от Земли до Солнца
(что, кстати, было установлено наукой с достаточной точностью лишь во второй
половине XIX века) и т.д. и т.п. Это и многое другое доказывает поразительную
узость современных ученых, отсутствие элементарной любознательности у
египтологов, которые сами погрузились в застой теории гробниц и рассказов
Геродота. На деле пирамиды скрывают великую тайну. Они, как ничто иное в мире,
свидетельствуют, что мы глубоко заблуждаемся, считая наших предков
«волосатыми, хвостатыми четвероногими, обитавшими, судя по их привычкам,
на деревьях и жившими в Старом Свете». В действительности наша генеалогия
гораздо более интересна. Наши предки были выдающимся народом; они оставили нам
огромное наследие, которое мы совершенно забыли, особенно с тех пор, как стали
считать себя потомками обезьян.

1914-1925

3. Сфинкс

Желтовато-серый песок, синее небо. Вдали виднеется треугольник
пирамиды Хефрена, а прямо передо мной – странное, огромное лицо с устремленным
в пространство взглядом.

Я часто приезжал из Каира в Гизу, садился на песок перед
сфинксом и глядел на него, стараясь понять его и замысел создавших его
художников. И каждый раз я испытывал один и тот же страх: страх перед
уничтожением. Я как бы чувствовал себя поглощенным этим взглядом, который
говорит о тайнах, превосходящих нашу способность к пониманию.

Сфинкс лежит на плато Гизы, где стоят большие пирамиды и находятся
другие памятники, уже открытые и еще не открытые, множество гробниц разных
эпох. Сфинкс пребывает в углублении, над которым вырисовываются лишь его
голова, шея и часть спины.

Кем возведена статуя сфинкса, когда и зачем – об этом ничего
не известно. Нынешняя археология считает сфинкса доисторическим памятником. Это
значит, что даже для древнейших египтян первых династий, существовавших в
шестом-седьмом тысячелетии до Рождества Христова, сфинкс был такой же загадкой,
какой он сегодня является для нас.

На основании каменной таблицы между лапами сфинкса,
испещренной рисунками и иероглифами, было высказано однажды предположение, что
эта фигура представляет собой изображение египетского божества Хармакути,
«солнца на горизонте». Но уже давно все согласны с тем, что это
объяснение неудовлетворительно и что надпись, по всей вероятности, относится ко
временам реставрации, произведенной сравнительно недавно.

На самом деле, сфинкс старше исторического Египта, старше,
чем его божества, старше пирамид, которые, в свою очередь, намного старше, чем
это принято считать.

Бесспорно, сфинкс – одно из самых замечательных мировых
произведений искусства, если не самое замечательное. Я не знаю ни одного,
которое можно поставить рядом с ним. Он принадлежит к совершенно иному
искусству, не к тому, которое нам известно. Такие существа, как мы, не могли бы
создать сфинкса, наша культура не в состоянии создать ничего подобного. Без
сомнения, сфинкс являет собой реликвию другой, очень древней культуры, которая
обладала знанием гораздо большим, чем наше.

Существует мнение, или теория, что сфинкс – это огромный
сложный иероглиф, каменная книга, которая содержит полный объем древнего знания
и открыта лишь для человека, способного прочесть необычный шифр, который
воплощен в формах, соотношениях и мерах разных частей сфинкса. Это и есть
знаменитая загадка сфинкса, которую с древних времен пытались разгадать многие
мудрецы. Раньше, когда я читал о сфинксе, мне казалось, что к нему нужно
подойти в полном вооружении знания, отличного от нашего, с новым типом
восприятия, с особой математической подготовкой, что без этих вспомогательных
средств открыть в нем что-нибудь невозможно.

Но когда я сам увидел сфинкса, я ощутил в нем нечто такое, о
чем никогда не читал, никогда не слышал, такое, что немедленно поставило его
среди самых загадочных и одновременно самых фундаментальных проблем жизни и
мира.

Лицо сфинкса с первого взгляда поражает своей необычностью.
Начать с того, что это вполне современное лицо. За исключением орнамента головы
в нем нет ничего из «древней истории». По некоторым причинам я как
раз боялся «древней истории»; опасался, что у сфинкса будет весьма
«чуждое» лицо. Но все оказалось иным. Его лицо просто и понятно.
Странным было только то, как оно глядит. И лицо это значительно обезображено.
Но если отойти в сторону и долго смотреть на сфинкса, с его лица как бы спадет
завеса, станет невидимым треугольный орнамент за ушами и перед вами явственно
возникнет полное и неповрежденное лицо с глазами, которые устремлены куда-то в
неизвестную даль.

Помню, как я сидел на песке перед сфинксом – на том месте,
откуда стоящая за ним в отдалении вторая пирамида кажется правильным
треугольником. Я старался понять, прочесть его взгляд. Сначала видел лишь одно:
что сфинкс глядит куда-то далеко, поверх меня. Но вскоре почувствовал неясную
тревогу; она постепенно возрастала. Еще мгновение – и я осознал, что сфинкс
меня не видит, и не только не видит, но и не может видеть; но вовсе не потому,
что я слишком мал по сравнению с ним или глуп для той мудрости, которую он
вмещает и хранит. Вовсе нет. Это было бы естественно и понятно. Чувство
уничтожения, страх перед исчезновением возникли во мне, когда я почувствовал
себя слишком преходящим явлением, чтобы сфинкс мог меня заметить. Я понял, что
для него не существуют не только эти мимолетные часы, которые я провел перед
ним, но что, если бы я стоял перед его взором от своего рождения и до смерти,
вся моя жизнь промелькнула бы перед ним так быстро, что он не успел бы меня
заметить. Его взор устремлен на что-то другое; это взор существа, которое
мыслит веками и тысячелетиями. Я для него не существую и не могу существовать.
И я не был способен ответить на собственный вопрос: существую ли я для самого
себя? Действительно ли я существую в каком-либо смысле, в каком-либо отношении?
И эта мысль, это чувство под странным взглядом сфинкса овеяли меня ледяным
холодом. Мы так привыкли думать, что мы есть, что мы существуем. И вдруг я
почувствовал, что я не существую, что меня нет, что я не настолько велик, чтобы
меня можно было заметить.

А сфинкс передо мной продолжал смотреть вдаль, поверх меня;
казалось, его лицо отражает нечто такое, что он видит, но чего я не в состоянии
ни увидеть, ни понять.

Вечность! Слово это вспыхнуло в моем сознании и пронзило
меня, вызвав холодную дрожь. Все идеи времени, вещей, жизни смешались. Я
чувствовал, что в те минуты, когда я стоял перед сфинксом, он жил во всех
событиях и происшествиях тысячелетий; а с другой стороны, столетия мелькают для
него подобно мгновениям. Я не понял, как это могло быть. Но я чувствовал, что
мое сознание улавливает тень возвышенного воображения или ясновидения
художников, создавших сфинкса. Я прикоснулся к тайне, но не смог ни определить,
ни сформулировать ее.

И только впоследствии, когда эти впечатления начали
наслаиваться на те, которые я знал и чувствовал раньше, завеса как будто
шевельнулась; я почувствовал, что медленно, очень медленно начинаю понимать.

* * *

Проблема вечности, о которой говорит лицо сфинкса, вводит
нас в область невозможного. Даже проблема времени проста по сравнению с
проблемой вечности.

Некоторые намеки на решение проблемы вечности можно найти в
различных символах и аллегориях древних религий, а также в некоторых
современных и древних философских системах.

Круг есть образ вечности – линия, уходящая в пространство и
возвращающаяся к исходной точке. В символизме – это змея, которая кусает
собственный хвост. Но где же начало замкнутого круга? И наша мысль, охваченная
кругом, так и не в состоянии выйти из него.

Героическое усилие воображения, полный разрыв со всем, что
логически понятно, естественно и возможно, – вот что необходимо для разгадки
тайны круга, для того чтобы найти точку, где конец соединяется с началом, где
голова змеи кусает свой собственный хвост.

Идея вечного возвращения, которая связана для нас с именем
Пифагора, а в новейшее время – с именем Ницше, как раз и есть взмах меча над
узлом Гордия.

Только в идее возвращения, бесконечного повторения мы
способны понять и вообразить вечность. Но необходимо помнить, что в этом случае
перед нами будет не узел, а лишь несколько его частей. Поняв природу узла в
аспекте разделения, мы должны затем мысленно соединить его отдельные обрывки и
создать из них целое.

1908-1914

4. Будда с сапфировыми глазами

Зеленый Цейлон. Кружева кокосовых пальм вдоль песчаного
побережья океана. Рыбацкие деревушки среди зелени. Панорамы долин и горные
ландшафты. Остроконечный Адамов пик. Развалины древних городов. Гигантские
статуи Будды под зелеными ветвями деревьев, с которых наблюдают за вами обезьяны.
Среди листвы и цветов – белые буддийские храмы. Монахи в желтых одеяниях.
Сингалезы с черепаховыми гребнями в волосах, в облегающих тело белых одеждах до
самой земли. Смеющиеся черноглазые девушки в легких повозках, которых уносят
буйволы, бегущие быстрой рысью. Огромные деревья, густо усыпанные пурпурными
цветами. Широкие листья бананов. Снова пальмы. Розовато-рыжая земля – и солнце,
солнце, солнце…

Я поселился в гостинице на окраине Коломбо, на берегу моря,
и совершил оттуда множество экскурсий. Я ездил на юг, в Галле, на север, к
игрушечному городку Канди, где стоит святилище Зуба Будды, белые камни которого
покрыты зеленым мхом; далее – к развалинам Анарадхапуры, который задолго до
Рождества Христова имел двухмиллионное население и был разрушен во времена
вторжения тамилов в начале нашей эры. Этот город давно одолели джунгли; и
сейчас там на протяжении почти пятнадцати миль тянутся улицы и площади,
поглощенные лесом, заросшие травой и кустарником; видны фундаменты и
полуразрушенные стены домов, храмов, монастырей, дворцов, водоемов и
водохранилищ, осколки разбитых статуй, гигантские дагобы, кирпичные строения в
форме колоколов и тому подобное.

Вернувшись в гостиницу после одной из таких поездок, я
несколько дней не покидал номера, пытаясь записать свои впечатления, прежде
всего о беседах с буддийскими монахами, которые объясняли мне учение Будды. Эти
беседы вызвали у меня странное чувство неудовлетворенности. Я не мог избавиться
от мысли, что в буддизме есть много вещей, понять которые мы не в состоянии; я
определил бы эту сторону буддизма словами «чудесное», или
«магическое», т.е. как раз теми понятиями, существование которых в
буддизме его последователи отрицают.

Буддизм предстал передо мной одновременно в двух аспектах. С
одной стороны, я видел в нем религию, исполненную света, мягкости и тепла;
религию, которая более другой далека от того, что можно назвать
«язычеством»; религию, которая даже в своих крайних церковных формах
никогда не благословляла меча и не прибегала к принуждению; я видел в буддизме
религию, которую можно признавать, сохраняя прежнюю веру. Все это – с одной
стороны; а с другой – странная философия, которая пытается отрицать то, что
составляет сущность и принципиальное содержание любой религии – идею чудесного.

Светлую сторону буддизма я чувствовал немедленно, входя в
любой буддийский храм, особенно в южной части Цейлона. Буддийские храмы – это
маленькие зеленые уголки, напоминающие русские монастыри. Белая каменная
ограда, внутри – несколько небольших белых зданий и колоколенка. Все очень
чисто; много зелени; густая тень; солнечные зайчики и цветы. Традиционная
дагоба – сооружение в форме колокола, увенчанное шпилем; дагоба стоит над
зарытым сокровищем или мощами. За деревьями – полукруг резных каменных алтарей,
на них цветы, принесенные паломниками; по вечерам горят огни масляных
светильников. Неизбежное священное дерево бо, напоминающее вяз. Все пронизано
чувством спокойствия и безмятежности, уносящих вас от суеты и противоречий
жизни.

Но стоит вам приблизиться к буддизму ближе, и вы немедленно
столкнетесь с целым рядом формальных препятствий и уверток. «Об этом мы не
должны говорить; об этом Будда запретил даже думать; этого нет, никогда не было
и быть не может». Буддизм учит только тому, как освободиться от страдания.
А освобождение от страдания возможно только преодолением в себе желания жизни,
желания наслаждения, всех желаний вообще. В этом начало и конец буддизма, и
здесь нет никакой мистики, никакого скрытого знания, никаких понятий чудесного,
никакого будущего – кроме возможности освобождения от страдания и уничтожения.

Но когда я слышал все это, я был внутренне убежден, что дело
обстоит вовсе не так, что в буддизме есть много вещей, которым я, пожалуй, не
могу дать названия, но которые определенно связаны с самим Буддой, т.е.
«Просветленным», и именно в этой стороне буддизма, в идее
«озарения» или «просветления» – сущность буддизма, а
конечно, не в сухих и материалистических теориях освобождения от страданий.

Противоречие, которое я с особой силой ощущал с самого
начала, не давало мне писать; мешало формулировать впечатления, даже для самого
себя; заставляло спорить с теми буддистами, с которыми я беседовал,
противоречить им, возражать, вынуждать их признавать то, о чем они не хотели и
говорить, провоцировать их к беседам на эту тему.

В результате моя работа шла совсем плохо. Несколько дней я
пробовал писать по утрам, но так как из этого ничего не получилось, я стал
гулять у моря или ездить на поезде в город.

В одно воскресное утро, когда наша обычно полупустая
гостиница была полна горожан, я рано вышел из дома. На этот раз я пошел не к
морю, а зашагал по дороге, которая вела в глубь острова через зеленые луга,
мимо рощиц и разбросанных тут и там хижин.

Я шел по дороге, которая вела к главному шоссе к югу от
Коломбо. Мне вспомнилось, что где-то здесь находится буддийский храм, в котором
я еще не был, и я спросил о нем у старого сингалеза, который продавал зеленые
кокосовые орехи в небольшой придорожной лавке. Подошли какие-то люди; и вот
общими усилиями им удалось как-то понять, что мне нужно; они рассказали, что
храм расположен возле этой дороги, к нему ведет небольшая тропинка.

Пройдя немного, я нашел среди деревьев тропинку, о которой
мне говорили, и вскоре заметил ограду и ворота. Меня встретил привратник, очень
говорливый сингалез с густой бородой и неизбежным гребнем в волосах. Сначала он
ввел меня в новое святилище, где в ряд стояло несколько современных
малоинтересных статуй Будды и его учеников. Затем мы осмотрели вихару; там
живут монахи, стоит детская школа и зал для проповедей; далее мы увидели
дагобу, на шпиле которой укреплен большой лунный камень; его показывают
туристам и, насколько я мог понять, считают самой замечательной реликвией
храма; потом нашим взорам предстало огромное, раскидистое и, по-видимому, очень
древнее дерево бо; его возраст указывал на то, сколь древен сам храм. Под
деревом была густая тень; кажется, туда никогда не проникало солнце – стоявшие
там каменные алтари были покрыты прекрасным зеленым мхом.

Среди строений и деревьев было несколько необыкновенно
живописных мест, и я вспомнил, что видел их раньше на фотографиях.

Наконец мы пошли осматривать старое святилище, довольно
древнее здание – длинное, одноэтажное, с колоннами и верандой. Как обычно бывает
в таких святилищах, его стены были покрыты изнутри яркой росписью, изображающей
эпизоды из жизни принца Гаутамы и других воплощений Будды. Провожатый сказал
мне, что во второй комнате находится очень древняя статуя Будды с сапфировыми
глазами. Статуи Будды изображают его в разных позах: он стоит, сидит,
полулежит; здесь был полулежащий Будда. Во второй комнате святилища оказалось
совсем темно, так как сюда от двери, через которую мы вошли, свет не доходил. Я
зажег спичку и увидел за решетчатой застекленной рамой огромную, во всю длину
стены, статую, лежащую на боку с одной рукой под головой; я разглядел странный
взгляд синих глаз: они не смотрели в мою сторону – и все же как будто видели
меня.

Привратник открыл вторую дверь; слабый свет проник в помещение,
и передо мной возникло лицо Будды. Оно было около ярда длиной, расписано желтой
краской, с резко подчеркнутыми темными линиями вокруг ноздрей, бровей и рта – и
с большими синими глазами.

– В этих глазах настоящие сапфиры, – сказал провожатый. –
Никто не знает, когда была сделана статуя: но наверняка ей больше тысячи лет.

– Нельзя ли открыть раму? – спросил я.

– Она не открывается, – ответил он. – Ее не открывали уже
шестьдесят лет.

Он продолжал что-то говорить, но я его не слушал. Меня
притягивал взор этих больших синих глаз.

Прошло две-три секунды, и я понял, что передо мной – чудо.

Стоявший позади провожатый неслышно покинул комнату и уселся
на ступеньках веранды; я остался наедине с Буддой.

Лицо Будды было совершенно живым; он не смотрел прямо на
меня и все-таки меня видел. Сначала я не почувствовал ничего, кроме удивления.
Я не ожидал, да и не мог ожидать ничего подобного. Но очень скоро удивление и
все иные чувства исчезли, уступив место новым ощущениям. Будда видел меня,
видел во мне то, чего я не мог увидеть сам, видел все то, что скрывалось в
самых тайных уголках моей души. И под его взором, который как будто обходил
меня, я сам увидел все это. Все мелкое, несущественное, трудное и беспокойное
вышло на поверхность и предстало перед этим взглядом. Лицо Будды было
безмятежным, но не лишенным выразительности; оно было исполнено глубокой мысли
и глубокого чувства. Он лежал здесь, погруженный в размышление; но вот пришел
я, открыл дверь и стал перед ним; и теперь он невольно давал мне оценку. Но в
его глазах не было ни порицания, ни упрека; взгляд был необычайно серьезным,
спокойным и понимающим. Когда же я попробовал спросить себя, что именно
выражает лицо Будды, я понял, что ответить на этот вопрос невозможно. Его лицо
не было ни холодным, ни бесстрастным; однако, было бы неверно утверждать, что
оно выражает сочувствие, теплоту или симпатию. Все эти чувства казались слишком
мелкими, чтобы приписывать их ему. В то же время такой же ошибкой было бы
сказать, что лицо Будды выражает неземное величие или божественную мудрость.
Нет, оно было вполне человеческим; и все же чувствовалось, что у людей такого
лица не бывает. Я понял, что все слова, которыми мне придется воспользоваться
для описания выражения этого лица, будут неправильными. Могу только сказать,
что в нем присутствовало понимание.

Одновременно я почувствовал необычное воздействие, которое
оказывало на меня лицо Будды. Все мрачное, поднявшееся из глубины моей души,
рассеялось, как если бы лицо Будды передало мне свое спокойствие. То, что до настоящего
времени вызывало во мне озабоченность и казалось серьезным и важным, сделалось
таким мелким, незначительным, не заслуживающим внимания, что я только
удивлялся, как оно могло когда-то меня затрагивать. И тут я понял: каким бы
возбужденным, озабоченным, раздраженным, раздираемым противоречиями мыслей и
чувств ни пришел сюда человек, он уйдет отсюда спокойным, умиротворенным,
просветленным, понимающим.

Я вспомнил свою работу, разговоры о буддизме, то, как я
выяснял некоторые относящиеся к буддизму вещи, и чуть не рассмеялся: все это
было совершенно бесполезно! Весь буддизм заключался вот в этом лице, в этом
взгляде. Внезапно мне стало понятно, почему в некоторых случаях Будда запрещал
людям говорить – эти вещи превышали человеческий рассудок, человеческие слова.
Да и как можно иначе? Вот я увидел это лицо, почувствовал его – и тем не менее
не смог сказать, что оно выражает. Если бы я попытался облечь свое впечатление
в слова, это было бы еще хуже, ибо слова оказались бы ложью. Таково, вероятно,
объяснение запрета Будды. Будду сказал также, что он передал свое учение
целиком, что никакой тайной доктрины нет. Не означает ли это, что тайна
скрывается не в тайных словах, а в словах, которые известны всем, но которые
люди не понимают? И разве невозможно, что вот этот Будда и есть раскрытие
тайны, ключ к ней? Вся статуя находится передо мною; в ней нет ничего тайного,
ничего скрытого; но и в этом случае можно ли сказать, что я понимаю ее
содержание? Видели ли ее другие люди, поняли ли ее хотя бы в той степени, в
какой понял я? Почему она до сих пор оставалась неизвестной? Должно быть, ее
никто не сумел заметить – точно так же, как не сумели заметить истину, скрытую
в словах Будды об освобождении от страдания.

Я заглянул в эти синие глаза и понял, что хотя мои мысли
близки к истине, они еще не есть истина, ибо истина богаче и многообразнее
всего, что можно выразить словом и мыслью. Вместе с тем, я чувствовал, что лицо
статуи действительно содержит в себе всю полноту буддизма. Не нужно никаких
книг, никаких философских разговоров, никаких рассуждений. Во взгляде Будды
заключено все. Надо только, чтобы вы пришли сюда, чтобы вас тронул этот взгляд.

Я покинул святилище, намереваясь завтра вернуться и
попытаться сфотографировать Будду. Но для этого нужно будет открыть раму.
Привратник, с которым я опять поговорил об этом, повторил, что открывать ее
нельзя. Однако я ушел с надеждой как-то все уладить.

По пути в гостиницу я удивлялся тому, как могло случиться,
что эта статуя Будды столь мало известна. Я был уверен, что о ней не
упоминается ни в одной книге о Цейлоне, которые у меня были. Так оно и
оказалось. В объемистой «Книге о Цейлоне» Кэйва я нашел все же
фотографии храма, его внутреннего двора с каменной лестницей, ведущей к
колокольне; было и старое святилище, где находится статуя Будды, и даже тот
самый привратник, который водил меня по храму… Но ни слова о статуе! Это
казалось тем более странным, что, не говоря уже о мистическом значении этой
статуи и ее ценности как произведения искусства, здесь, несомненно, находилась
одна из самых больших статуй Будды, которую я видел на Цейлоне, да еще с
сапфировыми глазами! Я просто не мог понять, как случилось, что ее просмотрели
или забыли. Причина, конечно, – в крайне «варварском» характере
европейской толпы, которая попадает на Восток, в ее глубоком презрении ко
всему, что не служит сиюминутной пользе или развлечению. Вероятно, иногда этого
Будду кто-то видел и даже описывал; а впоследствии о нем забывали. Конечно,
сингалезы знали о существовании Будды с сапфировыми глазами; но для них он
просто есть – так же, как есть горы или море.

Назавтра я вновь отправился в храм.

Я пошел туда, опасаясь, что в этот раз не увижу и не
почувствую того, что пережил вчера, что Будда с сапфировыми глазами окажется
всего-навсего ординарной каменной статуей с раскрашенным лицом. Но мои опасения
не подтвердились. Взор Будды был таким же, как вчера: он проникал в мою душу,
освещал в ней все и приводил все в порядок.

Через день или два я опять оказался в храме; теперь
привратник встречал меня как старого знакомого. И снова лицо Будды вызвало во
мне нечто такое, чего я не мог ни понять, ни выразить. Я собирался выяснить
подробности истории Будды с сапфировыми глазами. Но вышло так, что вскоре мне
пришлось вернуться в Индию; потом началась война, и лицо Будды осталось вдали
от меня – нас разделила пучина человеческого безумия.

Несомненно одно: этот Будда – исключительное произведение
искусства. Я не знаю ни одной работы христианского искусства, которая стоит на
том же уровне, что и Будда с сапфировыми глазами, иначе говоря, которая
выражает идею христианства с такой же полнотой, с какой лицо Будды выражает
идею буддизма. Понять его лицо – значит, понять буддизм.

И нет нужды читать толстые тома по буддизму, беседовать с
пр

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ