Другие о Деррида :: vuzlib.su

Другие о Деррида :: vuzlib.su

57
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Другие о Деррида

.

Другие о Деррида

Где в истории начало деконструкции? Может быть, в Европе
XVIII ве­ка или даже в древней восточной философии? Насколько уместен был
замысел и насколько реализован ее проект? Спектр оценок тут огро­мен — от
ученых споров до клише средств массовой информации, от ди­фирамбов до сатира[vii][8]1. Для одних де конструкция —
это «благая весть», не­обходимая для оживления наших культурных
институтов, для поддержания традиции как «живого» события; это-де
сама ответствен­ность в действии — право задать любой вопрос и сомневаться в
истине любого тезиса. Для других деконструкция — это нигилистический жест
мысли, ведущий к разрушению традиций и институтов, верований и ценностей (так,
Деррида с его безответственной игрой по принципу «все сгодится» —
противник Просвещения, а в вину деконструкции можно поставить что угодно — от
подрыва философского образования в амери­канских университетах до
националистических войн в Центральной Ев­ропе). А третьи комментируют: Деррида
действительно не «просвеще­нец», так как не берется осуждать
человеческие предрассудки; он сборщик утильсырья, «старьевщик» (rag
picker), подбирающий то, что осталось не­востребованным в крупных синтезах и
конструкциях, в том числе и в Про­свещении (ведь оно отвергло, например,
литературу и веру), — так что если постараться, то можно увидеть в Деррида и
глашатая Нового Про­свещения и, если угодно, чуть ли не неопознанного Мессию.

Более профессиональное обсуждение строится вокруг несколько
иных вопросов. Нередко высказывается мнение о том, что деконструктивная критика
современной философии Деррида не удается (например, в отношении Хайдеггера,
Гуссерля, Соссюра); в частности, неубедитель­ной оказывается трактовка наличия
(Бриджес), критика опыта как фун­дамента наличия (Гроссберг). В общем, Деррида
не смог выйти за пре­делы метафизики (Абель); да и искать этот выход лучше было
бы на других путях (например, не через Соссюра, а через Пирса с его концеп­цией
естественных знаков как основы восприятия и мышления) (Барноу). Проект
деконструкции в целом было бы полезно рассмотреть на более широком фоне французских
имен и течений (Сартр, Мерло-Понти, Барт, Рикер, Фуко, Лиотар), одновременно
задавшись вопросом о том, можно ли деконструировать саму деконструкцию, нужно
ли считать ее проект философским или метафилософским.

Если перейти к количественным оценкам, мы увидим, что для
мно­гих исследователей проект деконструкции представляется «не успеш­ным»
или «не очень успешным» (среди них — Марголис и Жанико), реже
выносилась оценка — «отчасти успешно» (Рорти) или «весьма ус­пешно»
(Капуто, Норрис, Гаше, Меркиор). Однако тут, пожалуй, следу­ет вспомнить, что
Деррида и не обещал освободиться от метафизики; де­конструкция в лучшем случае
жалит, как Сократ-овод (Марголис), или же «натурализует
метафилософию», как некогда Фрейд (Рорти). Проект Деррида «был бы
успешным», если бы не излишества стиля (Г. Шапи­ро), разрушающего
содержание. Как раз наоборот: именно необычный стиль обеспечивает эффективность
деконструкции (Соллерс, Кофман). Некоторые критики уклоняются от обобщающих
суждений, подрасчленяя Деррида на более раннего (серьезного, академического) и
более-по­зднего (игрового, анархического); иные, напротив, подчеркивают един­ство
самого проекта деконструкции и его осуществления. Когда применительно к нашему
материалу мы сосредоточиваемся на соотно­шениях между деконструкцией и
лингвистикой (семиотикой), мнения критиков делятся примерно пополам; одни
защищают Соссюра (Деррида не понял его тонкостей и сложностей), другие
подчеркивают право­ту Деррида. Может ли яркий философ быть неумелым лингвистом
(Леман, Мешонник)? Далее мы приведем лишь несколько обобщенных примеров
контрастных мнений, ни в коей мере не претендуя на исчер­пывающий перечень
позиций.

Вот, например, суммарное изложение негативного взгляда на
дерридианский разбор нефилософских героев — Руссо, Сос­сюра, Леви-Стросса — в
«О грамматологии» (конкретные позиции подроб­но перечислены в
библиографическом справочнике Шульца). Деррида счи­тает правомерным говорить о
лингвистике Руссо, однако ни исторические предпосылки идей Руссо о языке, ни
сопоставление этих идей с совре­менными его не интересуют: Руссо для него — это
скорее повод показать свою методологию. Многое в лингвистике Руссо представляло
собой поч­ти мифическую конструкцию (например, ссылки на провидение и дру­гие
сверхъестественные причины в объяснении природы и языка, прин­цип построения
типологии языков). Эти теории — своего рода «антропологический роман XVIII
века», но к позитивному знанию они имеют мало отношения. Не получается ли
так, что феноменологическое требование историчности исключает внимание к
реальной истории идей?

Далее, и в Соссюре, и в Руссо для Деррида важно не
собственное содержа­ние их концепций, но их «метафизические
предпосылки». Но при этом по­нятия вырываются из контекста теоретической
системы и тем самым заве­домо отдаются метафизике. Руссо, например, утверждает,
что образный язык родился первым, а прямой, собственный смысл был обнаружен
последним. Комментируя это утверждение, Деррида не прибегает ни к проверке, ни
к обсуждению и поспешно переходит к своей трактовке имени собственного и вообще
проблемы «собственного». А в итоге руссоистские построения и
леви-строссовская этнология оказываются будто бы равно фиктивными.

Известно, что Леви-Стросс перенес лингвистический
структурализм в этнологию, но для Деррида это установление общности структурных
законов — скудный результат! Для него важнее тезис о синонимичнос­ти письма и
общества: но ведь если повсюду видеть письмо, то значе­ние самого этого термина
полностью выветривается. Деррида высмеи­вает, и подчас справедливо,
Леви-Стросса за расплывчатое использование «марксистских» доводов, за
выводы на скудной эмпирической основе, за скачки в доказательствах, за грубые
упреки в адрес философий субъ­ективности. Но вся беда в том, что для Деррида
вообще не важна суть научного проекта Леви-Стросса: потому он и обсуждает
лингвистику Руссо и этнологию Леви-Стросса как однопорядковые явления.

Что же касается Соссюра, то и он нужен Деррида прежде всего
для демонстрации приемов деконструкции. Хотя Деррида и утверждает, что его
интересуют не намерения Соссюра, а лишь его текст, оказывается, что Деррида,
напротив, не столько читает текст Соссюра, сколько вы­читывает его намерения (в
том числе и бессознательные), а в результа­те приписывает Соссюру, как потом и
Руссо, сновидную логику, бесчув­ственную к противоречиям, упрекая его в
ненаучности (редкий для Деррида упрек).

Фактически во всем, что изучает Соссюр, Деррида интересует
толь­ко понятие письма. Соссюр для него — пример упрочения метафизики через
сохранение понятия знака (метафизического по определению). Но ведь Соссюр не
только указывает на двойственность означаемого и означающего, обнаруживая тем
самым свою традиционность и «мета­физичность», но и подчеркивает их
единство. А когда Соссюр в чем-то сомневается (порой говорит, что означающее не
имеет отношения к зву­ку, порой утверждает, что это явление мысле-звуковое), то
Деррида бе­рется самостоятельно решать соссюровский вопрос, прямо утверждая,
что по причинам метафизического свойства Соссюр не мог не абсолю­тизировать
речь и звук. Однако если развести в языке его субстанцию (зву­ковая) и его
функционирование (дифференциальное, различительное), то соссюровские сомнения
насчет важности или неважности звуковой субстанции перестанут быть апорией,
которую усматривает здесь Дер­рида. Но поскольку Деррида прежде всего
интересует борьба голоса и письма, он оставляет без внимания все то, что идет
наперекор этой глав­ной мысли, — например, соссюровское понятие знака как
смыслоразличителя (понятие, заметим, вполне «гравматологическое»,
дифферен­циальное, никак не связанное со звуковой субстанцией языка).

Конечно, отношения между речью и письмом очерчены у Соссюра
нечетко, его определение письма невнятно, он нередко оказывался плен­ником
современной ему психологии (трактуя, скажем, означающее как «акустический
образ»), но он не так наивен, как может показаться из очер­ка Деррида.
Далее утверждается, что для Соссюра (как представителя метафизической позиции в
отношении к знаку и письму) письмо «бес­полезно» и даже
«опасно». Но ведь тезис об опасности письма выдви­гается Соссюром не
столько в философии языка, сколько в педагогике (речь идет о догматическом
акценте на орфографию). Можно ли ста­вить это педагогическое ворчание по поводу
написания и произноше­ния слов на тот же уровень, что и платоновскую филиппику
против письма в «Федре»? Если Соссюр и Руссо, Соссюр и Платон
сопостав­ляются по единственному общему признаку — метафизичности, то ре­альная
история познания теряет свои конкретные очертания и вмеща­ет несоизмеримые
вещи.

В тексте есть место, где Деррида, разбирая доводы Соссюра,
перехо­дит от тезиса «язык похож на письмо» к тезису «язык есть
разновидность письма». Но ведь если понимать письмо в обычном смысле
слова, то это высказывание бессмысленно (письмо может быть чем-то вроде языка,
а не наоборот), а если письмо понимается широко (как у Деррида), тог­да это
высказывание тавтологично (письмо как различительность вооб­ще есть основа
любой системы). Защитники Соссюра недовольны: Дер­рида каждый раз добивается от
Соссюра того решения, которое нужно ему в рамках его общей стратегии, но стоит
ли тратить столько сил, что­бы обойтись без истины?[viii][9]2

Представляется, что в отношении Деррида к структурализму
есть мо­мент романтической демонизации, свойственной феноменологическим и
экзистенциалистским подходам: для него структурализм — это наступ­ление,
тотальное, повсеместное (в философии и науке), на живое много­образие и
сведение его к мертвым структурам (именно из-за этой своей вездесущести
структурализм и не может стать объектом истории идей). Сна­чала Деррида
предъявляет к структурализму невыполнимые требования (синтез структуры и
значения), а потом говорит, что объект критики этим требованиям не
соответствует. Получается даже, что структуралистская литературная критика для
него едва ли не синоним «нетворческой» крити­ки: она не умеет
обнаруживать, утрачивая, и показывать, утаивая. Стало быть, лучшим учителем для
таких бескрылых структуралистов оказыва­ется Ницше: ему удается выбраться за
пределы метафизики именно пото­му, что он высоко ценит образ философа-художника,
для которого исти­на — это метафора, скрывающая волю к власти, или иллюзия,
забывающая о своей иллюзорности. Вслед за Заратустрой философ-художник стремит­ся
преодолеть чувство тяжести, осуществлял свою мысль в полете и танце.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ