Цепочка восполнений :: vuzlib.su

Цепочка восполнений :: vuzlib.su

4
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Цепочка восполнений

.

Цепочка восполнений

Открытие опасного восполнения, следовательно, упоминается
наря­ду с другими «безумствами», однако в нем есть особое преимущест­во,
и потому Руссо говорит о нем в последнюю очередь и видит в нем объяснение
состояния, непостижимого для разума. Ибо дело здесь не в переносе наслаждения
на какой-то отдельный предмет-замес­титель, но скорее в переживании этого
наслаждения, в его разыгры­вании — непосредственно и во всей его целостности.
Дело ведь не в том, чтобы целовать постель, пол, занавески, мебель и т. д. или
же «про­глатывать» «кусок, который она положила в рот», но в
том, чтобы «располагать по своему усмотрению всем женским полом».

Можно было бы сказать, что вся эта «театральная
сцена» пред­полагает не только декорацию в общепринятом смысле, т. е. сово­купность
второстепенных деталей: важна и пространственная лока­лизация опыта. Жан-Жак
находится в доме г-жи де Варане: достаточно близко от «маменьки»,
чтобы видеть ее, питая этим свое воображение, но вместе с тем имея возможность
уединиться. Заме­на (suppléance) становится возможной и необходимой
именно в тот момент, когда мать исчезает. Эта игра наличия и отсутствия мате­ри,
это чередование непосредственного восприятия и воображения требуют
соответствующей организации пространства. Руссо про­должает так:

«Пусть прибавят к этой склонности обстановку, в которой
я тогда находил­ся, живя у красивой женщины, лелея ее образ в глубине своего
сердца, по­стоянно встречаясь с ней днем, окруженный по вечерам предметами,
напо­минающими мне о ней, засыпая в постели, в которой, я знал, она спала
раньше! Сколько возбудителей! Иной читатель, представив их себе, уже ви­дит
меня полумертвым. Совсем напротив, именно то, что должно было бы погубить меня,
послужило к моему спасению, по крайней мере на время. Опьяненный счастьем жить
подле нее, пламенным желаньем провести с ней все мои дни, я всегда видел в ней,
отсутствующей или присутствующей, нежную мать, дорогую сестру, очаровательную
подругу и ничего больше… она была для меня единственной женщиной на свете, и
необычная нежность чувств, которую она мне внушала, не оставляя моей чувственности
времени пробудиться по отношению к другим, предохраняла меня как от нее самой,
так и от всех представительниц ее пола».

Итак, этот опыт не был событием, оставившим свою мету в са­мый
ранний или подростковый период. Он не только создал и укре­пил — как некая
скрытая основа — все здание значений. Он остался действенным навязчивым
переживанием, в котором «наличное» по­стоянно возобновляется и вновь
строится — и так до самого конца «жизни» и «текста»
Жан-Жака Руссо. Чуть позже, чуть дальше в тек­сте «Исповеди» (кн.
IV)7 Руссо говорит нам о «некоем случае, о ко­тором нелегко
рассказать»: он встретил человека «с тем же поро­ком». Жан-Жак в
ужасе обращается в бегство, «весь дрожа», как будто он только что
«совершил преступление». «Такое воспомина­ние надолго меня от
этого излечило».

Надолго ли? К онанизму, который позволяет самовозбуждаться,
предоставляя в распоряжение отсутствующих красавиц, Руссо при­бегал всегда и
всегда укорял себя за это. В его глазах онанизм остал­ся воплощением порока и
извращения. Возбуждение, которое мы испытываем от самого наличия другого
человека, изменяет и нас са­мих. Руссо не хочет и не может понять, что это
изменение не врыва­ется извне, но изнутри порождает человеческое Я. Он видит в
этом случайное зло, которое, вторгаясь извне, нарушает неприкосновен­ную
целостность субъекта. Но он не может отказаться от того, что позволяет ему
непосредственно наслаждаться желанным наличием другого, равно как он не может
отказаться и от языка. Вот почему и в этом смысле, так же, как говорится в
«Диалогах» (с. 800), «до кон­ца дней своих, уже в старости, он
все еще оставался ребенком».

Восстановление наличия посредством языка одновременно и
символично, и непосредственно. Над этим противоречием стоит по­думать. Речь
идет об опыте непосредственного восстановления — опыте, который, будучи опытом
и вместе с тем — сознанием, может обойтись и без мира. Самоприкосновение,
самовозбуждение притво­ряется вполне самодостаточным. Коль скоро якобы наличное
есть лишь символическая подмена другого наличия, можно возжелать наличия лишь
тогда, когда ему уже предшествует ранее начавшаяся игра замещений и
символический опыт самовозбуждения. Сама вещь не может появиться вне
символической системы, существование ко­торой предполагает возможность
самовозбуждения. Таков и опыт непосредственного восстановления: он не допускает
промедления. Он требует удовлетворения сразу и на месте. А если и возникает
промед­ление, то вовсе не потому, что приходится дожидаться другого. При этом
наслаждение как бы и не отсрочивается. «К чему столько му­чений в
отдаленной надежде на столь малый и столь сомнительный успех, если можно прямо
тут же, на месте…» («Диалоги»).

Однако то, что более не отсрочивается, отсрочивается в
абсолют­ном смысле. То наличие, которое дается нам в настоящем, оказыва­ется
химерой. Самовозбуждение — это чистая спекуляция. Знак, об­раз, представление,
которые восполняли отсутствующее наличие, суть иллюзии, обман. Чувство вины,
страх смерти и кастрации до­полняют, сливаясь с ними, опыт фрустрации. Обман
(donner le change): при любом понимании этого выражения оно требует обращения к
восполнению. Чтобы объяснить нам свое отвращение к «сношению с
проститутками», Руссо рассказывает, что «склонность, которая из­менила
все [его] страсти» («Исповедь», с. 41 )8, не исчезла и в Вене­ции,
когда ему был уже 31 год: «Я не потерял печальной привычки обманывать мои
потребности» (с. 316).

Таким образом, наслаждение самой вещью — и само это
действие, и его сущность — пронизано фрустрацией. Стало быть, нельзя ска­зать,
будто наслаждение имеет сущность или же является действи­ем (eidos, ousia,
energeia и т. д.). Брезжит, скрываясь, дается, смеща­ясь, нечто такое, что,
строго говоря, нельзя назвать наличием. Таково бремя восполнения, такова
выходящая за рамки языка метафизики структура, «почти непостижимая для
разума». Почти непостижи­мая: если бы нечто было просто иррациональным,
прямо противо­положным разуму, оно бы меньше раздражало и сбивало с пути клас­сическую
логику. Восполнение сводит с ума, поскольку, не будучи ни наличием, ни отсутствием,
оно починает и наше наслаждение, и наше целомудрие: » …воздержание и
наслаждение, удовольствие и му­дрость — всего этого я был лишен»
(«Исповедь», с. 12).

Как все это и в самом деле запутанно! Символическое дается
не­посредственно, наличное отсутствует, немедленно осуществленное оказывается
отсроченным, а наслаждение несет в себе угрозу смер-ти; Однако эту систему, эту
нелепую «экономию» восполнения нуж­но дополнить еще одним знаком.
Отчасти его уже можно прочесть. Будучи страшной угрозой, восполнение
оказывается также первой и самой надежной защитой — прежде всего против самой
этой угро­зы. Вот почему от него невозможно отказаться. И сексуальное само­возбуждение,
т. е. самовозбуждение как таковое, не начинается и не кончается тем, что
подразумевается под словом «мастурбация». Вос­полнение не только
способно обеспечить отсутствующее наличие с помощью его образа: осуществляя это
посредством знака как пол­номочного представителя, оно держит отсутствующее
наличие на расстоянии и управляет им. В самом деле, ведь это наличие внуша­ет
одновременно и желание, и страх. Восполнение и нарушает запрет, и блюдет его.
Все это и обеспечивает возможность письма как вос­полнения речи, но также и
речь как письмо вообще. Эта «эконо­мия» одновременно и подвергает нас
опасности, и защищает нас иг­рой сил и различий между ними. Так, восполнение
опасно как то, что несет угрозу смерти, но оно, согласно Жан-Жаку Руссо, не
опасней «сношений с женщинами». Наслаждение само по себе — вне систе­мы
символов и восполнений, то, что связало бы нас с чистым нали­чием как таковым,
если бы нечто подобное было вообще возможно, — есть лишь другое имя смерти.
Руссо так и говорит:

«Наслаждение! Разве в нем участь человека? Ах! Если бы
когда-нибудь хоть один-единственный раз в жизни я испытал во всей полноте все
восторги любви, то вряд ли мое хрупкое существо смогло бы это перенести, я бы
тог­да просто сразу умер» («Исповедь», кн. VIII).

Если довериться этой универсальной очевидности, всеобщему и
априорному значению этого высказывания-вздоха, то придется тут же признать, что
«сношения с женщинами» (или гетероэротизм) во­обще не могут быть
пережиты (на самом деле, или, как говорят, ре­ально) без умения стать самому
себе защитой и восполнением. Ина­че говоря, между автоэротизмом и
гетероэротизмом нет жесткой границы, но есть «экономическое»
распределение функций. Лишь в рамках этого общего правила могут вычленяться
различия — в том числе и то, что отличает Руссо. Прежде чем пытаться очертить в
чи­стом виде специфику системы и письма Руссо (на что мы здесь не претендуем),
следует прежде всего выявить взаимные сорасчлене-ния (articuler) всех их
структурно- или сущностно-необходимых черт на различных уровнях обобщения.

Лишь на основе вполне определенного представления о
«сноше­ниях с женщинами» Руссо вынужден был всю свою жизнь прибегать
к опасному восполнению, именуемому мастурбацией и неразрывно связанному с его
писательской деятельностью. И так — до конца. Тереза — та самая Тереза, о
которой мы можем говорить, Тереза, при­сутствующая в тексте, та, чье имя и
«жизнь» принадлежат письме­нам, которые мы читаем, — прочувствовала
все это на самой себе. В кн. XII «Исповеди», в тот момент, когда
«надо сказать все», нам по­веряется «двоякая причина»
нескольких «решений»:

«Надо сказать все: я не утаил ни пороков моей бедной
маменьки, ни своих собственных; я не должен щадить и Терезу; и каким бы
удовольствием ни было для меня воздать честь столь дорогому мне существу, я не
хочу скры­вать ее недостатков, если только невольное угасание сердечных
привязанно­стей может считаться недостатком. Уже давно стал я замечать ее
охлажде­ние… Я опять попал в то же затруднительное положение, последствия
кото­рого испытал с «маменькой», и те же самые последствия оно
вызвало и у Те­резы. Не будем искать совершенства за пределами естества;
вероятно, то же самое случилось бы с любой женщиной… Между тем мое положение
было теперь такое же и даже еще хуже из-за злобы моих недоброжелателей, толь­ко
и жаждавших уличить меня в чем-нибудь дурном. Я опасался рецидива и, не желая
этим рисковать, предпочел обречь себя на воздержание, чем под­вергнуть Терезу
опасности снова стать матерью. К тому же я заметил, что сношения с женщинами
сильно ухудшают мое здоровье. Это двоякая причи­на заставила меня принимать
решения, которые я иногда плохо выполнял; но за последние три-четыре года я
выполнял их гораздо строже» (с. 595).

В «Парижской рукописи» после слов «сильно
ухудшают мое здо­ровье» мы читаем: «…другой сходный порок, от
которого я никогда не мог избавиться, казался мне менее вредным. Эта двоякая
причина…»9

Это извращение — предпочтение, отдаваемое знаку, защищает
меня от смертельно опасных издержек. Пусть так. Однако эта явно эгоистическая
экономия функционирует в целостной системе эти­ческих представлений. Плата за
эгоизм — чувство вины. Все это пре­вращает автоэротизм в роковую потерю, в
самоизувечение. Однако это извращение, приносящее вред лишь мне одному, не
заслужива­ет особого порицания. Руссо объясняет это в нескольких своих письмах.
Например: «Поскольку мои пороки вредили лишь мне одному, я и могу обнажить
перед всем светом безупречную жизнь со всеми тайнами моей души» (г-ну
Сен-Жермену, 26-2-70). «У меня много пороков, но они вредят лишь мне
самому» (г-ну Ленуару, 15-1-72)10. Таким образом, Жан-Жак мог искать восполнения
в Терезе лишь при одном условии: чтобы сама возможность системы восполнений как
таковая уже существовала, чтобы игра подмен уже началась, что­бы в некотором
смысле сама Тереза уже была восполнением. Ведь и маменька уже была восполнением
некоей неизвестной матери, да и сама «настоящая мать», перед которой
встают в тупик все известные «психоанализы» Руссо, тоже в некотором
роде изначально была вос­полнением, даже если «на самом деле» она
вовсе не умерла в родах. Вот она — эта цепь восполнений. Само имя маменьки уже
означает такое восполнение:

«Ах, моя Тереза, я слишком счастлив, что обладаю тобой,
скромной, здоро­вой, и избежал того, чего боялся. (Речь идет о потере
«девственности» в ре­зультате неопытности Терезы: она только
призналась в этом своем проступ­ке.) Я искал сначала просто возможности
развлечься. Я увидел, что достиг большего — нашел себе подругу. Немного
привыкнув к этой превосходной девушке и поразмыслив о своем положении, я понял,
что думал только о своем удовольствии, а встретил счастье. Взамен угасшего
честолюбия мне нужно было сильное чувство, которое наполнило бы мое сердце.
Нужно бы­ло, если уж говорить до конца, найти преемницу «маменьке»:
раз мне не суждено было жить с ней, мне нужен был кто-нибудь, кто стал бы жить
с ее воспитанником и в ком бы я нашел простоту, сердечную покорность, кото­рую
она находила во мне. Надо было, чтобы отрада честной и домашней жизни
вознаградила меня за отречение от помыслов о блестящей судьбе. Ос­тавшись
совсем один, я почувствовал пустоту в сердце; но достаточно было другого
сердца, чтобы наполнить его. Судьба отняла у меня и сделала чу­жим — отчасти по
крайней мере — то существо, ту женщину, для которой природа меня создала. С тех
пор я был одинок, так как дм меня никогда не су­ществовало посредника между
всем и ничем. В Терезе я нашел восполнение, в ко­тором нуждался»11.

В этой цепочке восполнений обнаруживается своего рода необ­ходимость
— необходимость в бесконечном сцеплении звеньев, в неотвратимом умножении
восполняющих посредников, которые и вы­рабатывают смысл того, что при этом
отодвигается-отсрочивается, а именно иллюзию самой вещи, непосредственного
наличия, изна­чального восприятия. Все непосредственное уже заведомо оказыва­ется
производным. Все начинается с посредника, и именно это ока­зывается
«непостижимым для разума».

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ